«Если бы на его проводы смогли прийти все, кому он за свои 95 лет помог, Москва бы встала»
Адвокат Михаила Ходорковского Генрих Падва (в центре) у Басманного суда в Москве, 23 декабря 2003 года. Фото: Антон Денисов / Reuters / Scanpix / LETA
За более чем 70-летнюю практику он подарил российской адвокатуре огромное количество учеников. Про Падву говорят: это почерк, марка, аристократизм, умение себя держать и владеть процессом. Он покорял обвинение и суд особым подходом, особым уровнем культуры, перед которым немели (или, во всяком случае, не позволяли себе хамства) самые непримиримые оппоненты. А главное, Генрих Падва — это совершенное, доскональное знание предмета — права.
Он не имел специализации. Бывают адвокаты-правозащитники, адвокаты по политическим делам, адвокаты по экономическим и так далее. Клиенты Падвы были настолько разные, что, кажется, никто из коллег так и не обошел его в этом, хотя сменилось уже несколько поколений защитников. Он защищал всех: от музы Пастернака до криминального авторитета «Япончика», от Владимира Высоцкого до коммуниста Анатолия Лукьянова, от Михаила Ходорковского до Алишера Усманова, от наследников академика Сахарова до экс-министра Сердюкова.
Коллеги говорят, что «работать под его началом было честью, а хвалил он — как медаль на грудь вешал».
«Новая газета Европа» вспоминает профессиональный и жизненный путь Генриха Падвы.
Генрих Падва родился в Москве 20 февраля 1931 года в семье Павла Юрьевича Падвы и Евы Иосифовны Раппопорт. Отец был плановиком-экономистом, в войну служил в ополчении, мать преподавала танцы и увлекалась музыкой. По воспоминаниям Генриха Павловича, отец «во время революции был в рядах большевиков, но затем тихонечко от них отвалился. Потом всю жизнь боялся, что его рано или поздно ликвидируют. Но каким-то счастливым образом эта страшная участь его миновала, Бог миловал от репрессий».
Детство его прошло в районе Патриарших прудов в Козихинском переулке. На юрфак МГУ он поступил лишь со второй попытки: не дотянул по баллам. Год выпуска совпал по времени со смертью Сталина. 22-летний Падва в те дни как-то смог пробраться в Колонный зал Дома союзов, где стоял гроб с телом вождя для прощания.
«В этом совершенно точно было больше мальчишеского любопытства, чем поклонения вождю, — вспоминал он впоследствии. — Сталин в гробу меня поразил. Ведь я его представлял в основном по картинам “Утро нашей родины” и “Сталин и Ворошилов в Кремле” — мне он казался огромным, величественным красавцем. И вдруг я увидел ужасное лицо, всё в оспинах, толстые пальцы, о которых так точно сказал Мандельштам — как «черви, жирны». Ничего прекрасного, ничего героического… Окончательно я прозрел в институтские годы и в начале работы».
Тогда же, в 1953-м, Генрих Падва начал адвокатскую практику — коренной москвич с Патриарших прудов отправился работать в Калининскую область (ныне Тверскую). Выбор был связан с личной драмой. После неудачной операции умерла мать. Отец достаточно быстро женился на другой женщине, с которой у него были отношения еще при жизни супруги. Простить это близкому человеку (с обоими родителями, по словам Падвы, у него была особенная связь) сын не смог. И на 18 лет уехал из Москвы. Работал в Калининской областной коллегии адвокатов. Какое-то время был адвокатом во Ржеве, затем единственным представителем этой профессии в местечке Погорелое Городище, потом были Торжок и Калинин.
Сам Падва рассказывал про тот период:
«<…> Я видел сотни тысяч мужчин и женщин в лагерях. Видел этих же людей в нищенских хозяйствах, носивших имя “вождя”. Слышал стенания женщин, видел равнодушие к ним, жуткое, бесчеловечное равнодушие ко всем. Но особенно к оступившимся, к “падшим”.
<…> Людей судили. Сотнями, тысячами. За всё. За скандал на собрании, когда один из них, хлебнувши для храбрости самогонки, такую “демагогию” (как потом писалось в обвинительном заключении) развел, так лихо по столу кулаком стучал, что чернильница упала, а секретарь райкома — был там один такой “смельчак” — под стол сиганул. Секретаря этого немного позже сняли, но парню это не помогло. Ему успели, выслуживаясь перед не снятым пока секретарем, дать “под завязку” — пять лет за хулиганство. А я его защищал…
…И за дебош в доме, когда ветеран войны (а было-то ветерану лет под тридцать, но уже без ноги и одного глаза), матерясь на чем свет стоит, вышибал дух из бухгалтера колхоза, тоже ветерана, но без руки, за какие-то там расчеты по трудодням. Судили хромого ветерана. И хотя защищал его не только я, но и потерпевший бухгалтер, и говорили мы оба простые и ясные человеческие слова, что можно и нужно понять и простить, и хотя рыдали в зале суда мать и вновь неожиданно вдовеющая жена, посадили всё ж таки мужика.
И за опоздание на работу судили. Девчонку еще, заводскую. Помню, как по-детски плакала она, размазывая по щекам слезы и шмыгая носом, и сказать толком ничего не умела. И вновь я защищал, тогда еще тоже такой же молоденький мальчишка, готовый тоже чуть ли не расплакаться от жалости и сострадания, взывая судей к тому же. Мне казалось — убедительно защищал, проникновенно, искренне. И не о многом просил — о милости небольшой: не сажать в тюрьму девчонку, не лишать свободы, наказать, но по-другому как-нибудь. Не защитил. Посадили и ее. “И поведай, как в бараке привыкала ты к баланде”».
В Калинине Падва обрел имя, можно сказать, что стал популярен среди жителей — к нему постоянно обращались люди с просьбами о защите.
В 1971 году 40-летний Генрих Павлович решил вернуться в Москву, где в то время о нем еще не знали. Жителя Калинина судили в Москве за участие в групповом преступлении, и он пригласил в качестве защитника Падву. Это был тот самый счастливый случай. Московские коллеги, участвовавшие в деле, высоко оценили его работу и рассказали о Падве в президиуме Московской городской коллегии адвокатов. Так его пригласили присоединиться к столичным коллегам. Накопленный опыт в провинции дал о себе знать: Падва берется практически за любые дела.
Владимир Высоцкий. Фото: Правительство Москвы / Wikimedia
В 1979-м он защищает самого Владимира Высоцкого. Об уголовном деле, по которому суперизвестный артист проходил свидетелем с большим риском стать обвиняемым, Падва рассказывал:
«[В 1979 году] стало известно, что администраторы концертов [в ряде республик СССР] были арестованы и обвинялись в присвоении денег за часть проданных билетов. Один из арестованных был чрезвычайно известный и чтимый в артистическом мире человек — Василий Васильевич Кондаков, фронтовик, театральный администратор и по совместительству, возможно, — самый крупный теневой импресарио СССР, которому большинство артистов хотело чем-нибудь помочь.
Именно поэтому Высоцкий и Янклович (личный концертный администратор Высоцкого. — Прим. ред.) вспомнили меня и собирались найти, чтобы либо просто посоветоваться, либо убедить меня принять на себя защиту Кондакова. Из рассказов Володи и Валеры об их допросах я понял, что следствие заинтересовано не только в привлечении к ответственности администраторов, но и в том, чтобы опорочить самого Высоцкого. К его чести, он озабочен был только судьбой Василия Васильевича, лишь о нем говорил и за него просил <…>.
Об уголовном деле, возбужденном в 1979 году в Ижевске, говорил потом весь Советский Союз. Порой этот процесс называли даже «делом Высоцкого», хотя популярный артист фигурировал в нем лишь в качестве свидетеля. <…>
Последний год был для Высоцкого очень сложным. В новогоднюю ночь он, управляя автомобилем, совершил аварию, в связи с чем решался вопрос о возбуждении против него уголовного дела. В Ижевске следователь, враждебно настроенный против столичных артистов вообще, а в отношении Высоцкого — еще и в связи с его гражданской позицией, жаждал как-то опорочить его имя и доказать, что именно на его концертах совершались хищения: мол, если уж он прямо и не был в этом замешан, то его друг и администратор Валерий Янклович имел к аферам самое непосредственное отношение!
Это было, конечно, вранье, и мне удалось отстоять добрые имена и того, и другого. Суд исключил из обвинения Кондакова эпизоды, связанные с хищениями на концертах Высоцкого, признав полную непричастность как Владимира Семеновича, так и его импресарио к каким-либо махинациям.
За время суда над Кондаковым, который длился в Ижевске несколько месяцев, я несколько раз прилетал домой в Москву. В это время мы встречались с Володей. Однажды он приехал ко мне домой, чтобы в очередной раз обсудить ситуацию. Он был в скверном состоянии, очень неспокоен, весь дергался. Злился на следователей, которые так необъективно провели расследование всего дела.
Я хорошо помню, что суд закончился в самом начале июля 1980 года. Пятого числа я вернулся в Москву и прямо из аэропорта заехал на Таганку, сообщить Володе, что всё в отношении него и Валеры закончилось благополучно. Я видел его буквально несколько минут, но успел рассказать ему в двух словах результат по делу. Он очень обрадовался, и мы договорились встретиться, чтобы подробно обо всём поговорить <…> Больше я его не видел: через несколько дней рано утром мне позвонили и сказали, что Володя умер».
В середине 80-х Падва — уже известная фигура в Москве. С началом перестройки он занимает пост директора НИИ адвокатуры при Московских коллегиях адвокатов. В 1989 году становится вице-президентом основанного им же Союза адвокатов СССР (затем — Международного союза (содружества) адвокатов) — общественной организации, призванной отстаивать интересы профессии.
В 90-е годы к Падве за юридической помощью обращаются родные и близкие академика Андрея Сахарова, певца Федора Шаляпина (дело об архивах и наследстве), музыкант Мстислав Ростропович (дело о клевете в одной из ТВ-передач).
Он представлял интересы любимой женщины Бориса Пастернака Ольги Ивинской и ее наследников в длительном судебном процессе по поводу судьбы архивов. Выиграть не получилось. Позднее с большим сожалением он вспоминал неудачу в этом гражданском деле: «Доходило до абсурда и издевательства над памятью гения: чиновники требовали документы о дарении О. Ивинской рукописи стихотворения, посвященного ей же самой!»
Еще в 90-е Падва активно работает в самых громких уголовных процессах. В частности, на его счету защита:
Вячеслав Иваньков по прозвищу «Япончик» у здания Московского городского суда, 19 июля 2005 года. Фото: Agenzia Fotogramma / IPA / Sipa USA / Vida Press
В 2000-х Падва учредил собственное адвокатское бюро «Падва и партнеры».
К тому моменту его имя уже было знаком качества. Падва — это уже высшая лига, один из самых успешных и высокооплачиваемых адвокатов в стране. Впрочем, он иногда брался за интересные кейсы pro bono — когда ему было принципиально важно добиться истины даже без оплаты. Например, так было в случае с кейсом Пастернака — Ивинской.
В 1999 году в его профессиональной биографии произошло то, что теперь во всех учебниках описано как важный исторический факт. Именно по жалобе Генриха Падвы Конституционный суд ввел мораторий на смертную казнь. Падва жаловался на несправедливость в отношении одного из своих подзащитных, которому грозила смертная казнь, а возможность рассмотрения его дела судом присяжных предоставлена не была. Суд с доводами Падвы согласился. В 2010 году КС продлил мораторий на смертную казнь и после введения судов присяжных на всей территории России.
Одним из первых в стране Генрих Падва стал вести дела по защите чести и достоинства. В целом сама практика по таким делам возникла при его активном участии. Так, он представлял в гражданских спорах такие СМИ, как «Коммерсантъ», «Огонек», «Известия», а также многочисленные российские и иностранные компании и банки.
В 2000-е к услугам Падвы обращались:
Алексей Навальный и Генрих Падва в зале Люблинского суда Москвы, 30 мая 2017 года. Фото: Павел Головкин / AP / Scanpix / LETA
Взаимоотношения с VIP-клиентами у Падвы всегда строились на принципах соблюдения четкой субординации. Метод Падвы: нельзя позволять клиенту брать на себя функции адвоката и советовать, как работать.
Этот метод хорошо иллюстрирует эпизод из 2004–2005 годов, когда Генрих Падва защищал главу ЮКОСа Михаила Ходорковского:
«В судебном заседании решался какой-то конкретный вопрос, и мы с моим подзащитным получили возможность предварительно обсудить его между собой. Михаил Борисович довольно твердо и уверенно высказал мне свою точку зрения и недвусмысленно дал понять, чего он хочет. Но в то же время было понятно, что он как бы наставлял меня на правильные, с его точки зрения, действия и объяснял, как нужно вести защиту.
И вот, дослушав его "наставления", я с улыбкой спросил своего подзащитного:
— Михаил Борисович, я запамятовал, кто чей труд оплачивает — вы мой или я ваш?
Он мгновенно понял, о чем идет речь, улыбнулся, и наши взаимоотношения были выстроены».
Михаил Ходорковский перед началом судебного заседания в Москве, 16 июля 2004 года. Фото: Sovfoto / Universal Images Group / Shutterstock / Rex Features / Vida Press
В середине 2000-х за вклад в развитие российской адвокатуры Генрих Падва был награжден золотой медалью имени Плевако. Еще раньше ему присвоили почетное звание «Заслуженный юрист Российской Федерации».
«Честно говоря, я думаю, что мне удалось чего-то в жизни добиться именно потому, что линия моей судьбы дала в свое время столь неожиданный зигзаг, уведя меня, столичного мальчика, в глушь провинциальной жизни. Сложись всё иначе — быть может, и не было бы у меня той страсти, той энергии, с какой я отдавался своей работе, — рассуждал он в своей книге “От сумы и от тюрьмы… Записки адвоката”. — Иногда я явственно слышу шепоток: “Да как же это он (в смысле — я) может согласиться защищать такого отъявленного преступника? Совести у них, у адвокатов, нет! За деньги они кого хочешь будут выгораживать!” Такие речи (порой заглазно, а порой и прямо в лицо) я слышал на всём протяжении моей адвокатской деятельности…»
Падва объяснял: он может быть не согласен с политическими и идеологическими взглядами своих клиентов (и часто это именно так и было), но его неготовность разделять убеждения подзащитных никак и никогда не мешала ему защищать этих людей в суде.
«Любой гражданин, именно любой, а не избранный воинствующими блюстителями нравов или либеральными пикейными жилетами, вправе защищаться от предъявленного ему обвинения и иметь профессионального защитника, долг которого состоит в том, чтобы оказывать любому (!) обратившемуся юридическую помощь в защите его интересов», — подчеркивал адвокат.
Последние годы в силу возраста и проблем со здоровьем Генрих Падва редко уже работал в судах, почти не давал интервью. Реже ездил по миру, успел написать книгу «От сумы и от тюрьмы… Записки адвоката», много общался со своими учениками… За полтора месяца до смерти 94-летний Падва завел телеграм-канал, где делился историями из своей более чем 70-летней практики. Канал назвал: «Падва. Адвокат».
Он не дожил двух недель до 95-летия.
Жизненный путь Падвы закончился, когда его профессиональную корпорацию — адвокатуру — почти лишили голоса и прежней независимости. Словно пророчески звучат теперь его слова:
«Отчего так грустно вспоминать, оборотившись к прошедшим десятилетиям, свои дела, работу свою, которой отданы вся страсть, все силы, помыслы и надежды? Откуда эта боль, эта щемящая тоска? Ведь мнилось все эти годы, что людей защищать, помогать им в спорах ли гражданских, в защите ли их прав в уголовных делах, что отстаивать их интересы, противостоять грозной обвинительной власти, вслед за гением российским «милость к падшим призывать» — завидная судьба.
Так почему же сейчас, когда о милосердии, о гуманности, о чести и достоинстве личности слышатся голоса не только адвокатов, почему же именно теперь так смутно на душе и горько вспоминать? Надо бы радостным быть, но “услужливая” память всё чаще подсовывает из пережитого жуткие мгновения ожидания приговоров, когда наивная надежда еще едва теплится, еще чуть трепещет в сердце и… безжалостно, бессмысленно жестоко, немилосердно рушится провозглашенным приговором. Какое отчаяние от беспомощности своей, какая обида от непонимания, какая тоска от бессилия что-либо изменить, исправить!
…А людей судили. Сотнями, тысячами…»
Генрих Падва, 30 мая 2017 года. Фото: Павел Головкин / AP / Scanpix / LETA
Генри Резник, коллега и друг, публикация в Facebook:
«Умер Генрих Падва, через две недели, 20 февраля, собирались чествовать его с 95-летним юбилеем. Прожита долгая, достойная, насыщенная жизнь. Но впечатляет другая цифра — 72 года в профессии. Как шагнул в адвокатуру со студенческой скамьи, так и сохранился в ней, на пенсию не уходил, практиковал, можно сказать, до последнего вздоха, (последний раз пересекался с ним, уже неважно себя чувствовавшим, в Мосгорсуде года три назад). Это безусловный рекорд.
О профессиональных достижениях Падвы, его защитах в громких, резонансных делах широко известно, имя его вполне закономерно стало едва ли не нарицательным как синоним класса адвоката. При этом Генриху удавалось сохранять (нести в массы) достоинство и благородство адвокатской профессии. Весь его облик — эрудиция, поведение, культура речи, да и сама внешность — будили воспоминания о дореволюционной присяжной адвокатуре, говорили о высоком предназначении адвоката как интеллигента-правозаступника. Не случайно к нему тянулась молодежь: за спиной не только сотни проведенных и много выигранных дел, но и десятки учеников-стажеров.
Связь времен не распалась, вековые традиции уголовной защиты выдержали атаки идеологической демагогии, унижающей адвокатуру в ее собственных глазах…
Генрих был последний практикующий адвокат из своего поколения. С его смертью ушел большой пласт отечественной адвокатуры. Огромная, невосполнимая утрата».
Элеонора Сергеева, ученица, заместитель Управляющего партнера бюро «Падва и партнеры», пост в тг-канале:
«Имя Генриха Павловича Падвы всегда символизировало лучшие традиции адвокатуры.
Мы всегда гордились тем, что для нас Генрих Павлович был учителем, другом, коллегой.
Каждый из нас мог прийти к нему домой, он знал наши семьи, наших детей. Он знал наши достоинства и недостатки. Он умел и хвалить, и ругать. Он умел слушать и слышать. Он нас любил.
Еще вчера мы обсуждали с ним наши дела, спорили, смеялись, вместе пили чай. Увы, этого больше не будет. Но наша память с нами.
Правила жизни и правила профессии тоже».
Филипп Бахтин, российский журналист, главный редактор российской версии журнала Esquire (2005–2011):
«Генрих Павлович был очень молодым человеком. Легкий, любимый, лучший московский рассказчик, счастливейшее мое знакомство. Если бы на его проводы смогли прийти все, кому он за свои 95 лет помог, Москва бы встала».
Максим Пашков, адвокат, ученик, пост в тг-канале:
«Выдающийся адвокат.
Профессионал высочайшего класса.
Добрый — не добренький — человек.
Могший наказать. Могший научить.
Но если уж хвалил — как будто медаль на грудь вешал.
Спасибо, что судьба дала мне поработать с ним и посмотреть, как это всё бывает…
То, что в нашей стране нет смертной казни, — заслуга Генриха Павловича.
Это история.
Спасибо, Генрих Павлович, за всё».
{{subtitle}}
{{/subtitle}}