«Живых героев нет»

Некогда мечтавший о писательстве журналист средних лет Хавьер Серкас (с автором совпадает лишь отчасти) случайно узнает яркий сюжет из времен Гражданской войны. Один из ее зачинщиков и лидеров ультраправой «Фаланги» (партия-предтеча режима Франко) поэт Рафаэль Санчес Масас в последние дни противостояния сумел выжить. Республиканцы уже были оттеснены франкистами к границе с Францией и не рассчитывали ни на что, кроме спешной эмиграции. 

Но попавших в плен противников решили казнить. В суматохе массового расстрела Санчес Масас ускользнул в лес, и республиканцы бросились в погоню. Один из них отыскал-таки дрожащего от страха пленника, но пощадил его: крикнул своим, что не видел беглеца. Санчес Масас пережил войну и умер спустя много лет. Этот случай не отпускает журналиста Серкаса: тот думает, что в нём сокрыт важный для современной Испании смысл, и начинает собственное расследование, которое вскоре превращается в идею книги. 

Первая часть романа построена как «археологический» детектив. 

Шарма повествованию добавляет юмор: это и самоирония журналиста, и эпатажные персонажи — прежде всего его новая возлюбленная, страстная и дерзкая теле-гадалка Кончита. Она поддерживает Серкаса в его второй попытке подступиться к литературе, но, кажется, очень смутно понимает, чем он занимается. 

Автор вступительной статьи к «Солдатам Саламина» Татьяна Пигарёва пишет, что Кончита — метафора поколения молодых испанцев конца ХХ века, воспринимавших Гражданскую войну как событие из далекого прошлого, которое не имеет к ним никакого отношения. Отсюда же иронично-отстраненная интонация первой части и отсылка к эпизоду древнегреческой истории: журналисту и в голову не могло прийти, что некоторые участники Гражданской войны еще живы, «словно она произошла не шестьдесят лет назад, а в столь же далекие времена, как битва при Саламине» (т. е. в 480 году до нашей эры).

Серкас пишет не столько про саму войну, сколько про раскопки болезненного прошлого, которое потомки предпочли забыть. Мысль об опасности такого заметания под ковер в последние годы звучит из каждого онлайн-утюга. Идеей, что прошлое продолжает жить в настоящем, во многом определяя те линзы, через которые мы на него смотрим, сейчас едва ли удивишь. 

Не звучит новой и раз за разом повторяющаяся в романе мысль (автор любит рефрены) о том, что воспоминания — способ сохранить жизнь уже ушедших людей, а беспамятство означает для них окончательную смерть. Но даже такие заезженные идеи не делают роман скучным: дело в структуре. 

Вторая часть написана уже по-другому: собственно, это и есть то произведение журналиста о Санчесе Масасе. Улики собраны — на очереди интерпретация. Серкас складывает уже известную читателю информацию с новой, а текст превращается в критическую биографию об «образованном, утонченном, склонном к меланхолии человеке консервативных взглядов, лишенном физической доблести и не переносившем насилия (прежде всего, вероятно, потому, что сам был не способен его вершить)», который много лет «методично, усерднее любого другого, делал всё, чтобы его страна превратилась в кровавую баню». 

В третьей же, последней части журналист обнаруживает, что книга не удалась. Но происходит новый поворот — и главным героем оказывается уже не Санчес Масас, а солдат-республиканец. Похоже, он мог оказаться тем самым военным, пощадившим пойманного в лесу противника. Если журналисту удастся разыскать его, возможно, он ответит на главный вопрос расследования. Вместе с героем меняется и интонация повествования. Ирония почти исчезает. Теперь Серкас не просто серьезен, а местами даже возвышенно сентиментален.

«Войны... вершатся из-за денег, то есть из-за власти, но молодые люди идут на фронт, и убивают, и умирают из-за слов, то есть из-за поэзии». Санчес Масас был как раз автором такой поэтической пропаганды, ностальгирующей по традиционным ценностям и временам кондотьеров и поэтов. А что сегодня? Сплошная деградация, безбожие и вот-вот воцарится варварское народовластие. Кто же спасет «цивилизацию», как не вооруженный отряд юных героев?

Серкас говорит, что в романе, помимо памяти, его занимала идея героизма. Вполне очевидна его связь с мачизмом и вообще патриархальными установками, обычно дорогими сердцу консерваторов. 

Пропаганда Санчеса Масаса предлагала им иллюзию силы, значимости и смысла через принадлежность к чему-то большему: Родине и истории. «Думаете, меня кто-нибудь поблагодарил? А я вам отвечу: никто. Ни разу в жизни никто мне не сказал “спасибо” за то, что я молодость положил за вашу сраную страну», — говорит один из персонажей. Весь роман пронизан разочарованием от отношения к ветеранам. Вернувшийся с фронта ждет уважения, восприятия себя как героя, но видят в нём всего лишь человека.

«Герои становятся героями, только если гибнут. Настоящие герои рождаются на войне и умирают на войне. Живых героев нет», — эта реплика показывает взаимосвязь героизма и смерти. «Человек» и «герой» — из разных миров. А жажда героизма — попытка перерасти человеческое и, одновременно, бегство от своей природной уязвимости. Пропаганда любит эксплуатировать страхи, и страх быть собой — в числе первых. Если в ходу у нее героизм, то это уже свидетельство презрения к человеку как таковому.

Еще один рефрен романа — разговор о неназванном качестве: «Что-то, что живет внутри разума с тем же слепым упорством, с каким кровь бежит по сосудам, а планета движется по неизбежной орбите, а все существа существуют в том виде, в котором есть, и не хотят существовать в другом». Это «что-то» толкает солдата-охранника во время прогулки пленных вдруг начать танцевать, напевая «Вздохи Испании» и обнимая винтовку как женщину. Вовне это качество проявляется как сочувствие и милосердие, внутренне — как витальность, плохо вяжущаяся с необходимостью жертвовать жизнью и лишать жизни других. 

Сам Санчес Масас отнюдь не рвался в пекло, а оказавшись на волоске от гибели, вел себя не очень-то героически. Для пропагандиста «ценности» не являются требованием к себе — лишь к другим. Сам он согласен занимать только привилегированное положение и уж точно не готов встать на хоть сколько-нибудь уязвимую позицию. Пропаганда в этом смысле является «дезинформацией противника», направленной на своих. 

Писатель не только критикует милитаристский концепт героизма, но и конструирует альтернативный — героизм витальный, без поэтизации смерти и отказа от человечности. Этой задаче созвучен уже выбор эпиграфа из «Трудов и дней» Гесиода — эпоса, возвышающего мирный быт и труд. Но полный ход конструирование набирает в финальной части романа, где в центре внимания — история человека, «у которого была смелость и врожденное чувство добра, и он никогда не ошибался — по крайней мере, не ошибся в тот момент, когда точно нужно было не ошибиться». 

Идея сохранения предшественников в памяти — продолжение той же витальности и борьбы с обесцениванием личности. Усопшие — уязвимая группа. Пренебрежение к ним — отражение пренебрежения к живым. Появление метамодернистских черт (сентиментальность, пафос) ближе к финалу подчеркивает идею книги: Серкас не может позволить себе, подобно фашисту-пропагандисту, отстаивать свои ценности из укрытия. Он отказывается от защитной отстраненности, сбрасывает латы иронии и выходит навстречу читателю не Автором, а самим собой.