После укомплектования нас отправили в Донецкую область, в Клещеевку. У нас была задача рыть окопы, но привезли нас прямо на линию соприкосновения. И буквально через час нас начали обстреливать. Ни окопов, ни укреплений не было. Прятались прямо на дорогах, за бугорками, за камушками, за чем придется. Всю ночь летали дроны. Представьте картину: в тебя летит снаряд, а ты с лопатой стоишь и копаешь. Ну это бред вообще полный. Я не думаю даже, что там задача была оборонять позицию. У командиров был приказ закинуть туда людей — авось чего-нибудь получится. Украинцы испугаются и убегут, а вдруг. Ну, все делалось на авось.

Ушли с позиций

Через пятеро суток мы самовольно вышли оттуда. От нас вообще не ожидали, что мы оттуда живыми выберемся. Тут же разговоры пошли, что мы предатели. Приехали из прокуратуры военной, следственный отдел, ФСБ там, генералы понаехали.

Бунтовали мы недолго, во-первых, потому что осталось там нас немного — 4– 5 человек из общей массы. Потому что с алкашами трудно договориться. Они сегодня бутылку водки накатят, а завтра они будут отказываться от своих слов и пойдут на передовую. 

Замполит пересказывал нам фильм Шукшина «Они сражались за Родину». И его фраза меня больше всего убила. Он выдал: «Где мы научимся сражаться? Вот здесь мы научимся сражаться». То есть у него все эти боевые навыки на базе фильма о 41-м годе. И он всем постоянно одно и то же говорил. Прямо вот как от зубов отлетало.

Порезы на венах

Психологически, конечно, готовился, наверное, недели полторы. Я купил ножик, понимал, что это, блин, больно. Выбора особо не было: либо стрелять в ногу, либо вешаться, либо резать вены. Очень много мыслей было в тот момент в голове. Вообще о жизни и о том, что если не успеют откачать, то хотя бы тело домой придет целое. Было понимание, что все равно мне кранты. И либо я здесь и сейчас что-то сделаю, предприму попытку как-то выйти из этого. Либо меня ждет под автоматами штурм, без оружия и без броника, и выкинут нафиг на передовую.

Я с матерью попрощался. Конкретно сказал: «Меня скоро не будет». Это была моя реальность. Это не фильм, а жизнь, которую нам определили государство и власть. Я с ней был не согласен и выбрал такой вариант. Я хочу вот так уйти, и никто меня не уговорит идти на передовую убивать украинцев. Ну мать кипиш подняла: «Как так, почему?» Ну потому что, говорю, — все, это уже край. Либо вот на передовой, либо еще где-нибудь грохнут. Там каждый день такой.

Обычный мешок с песком, я на него сел — и вскрыл вены. Посмотрел на солнце, подышал, покурил — и просто вспорол себе руки. Медленно, да, для меня уже времени не существовало.

То есть одну руку, вторую руку. Левую руку порезал — глубоко получилось. Вот такой остался шрам (показывает). 

Почему решился на этот шаг? Да там все, мне кажется, стало последней каплей. Очень много смертей, очень много. Я видел, как пацаны звонят домой, рыдают. Ну да, это страшно, как они прощаются с родными. Очень много смерти.Ты войну не принимаешь, ты не хочешь в это влазить вообще, в эту грязь. Но тебя заставляют постоянно. Ну и выбор убежать — да, только бежать. Ну потому что законным способом там… ну я уже все законные способы там как бы использовал. Я пытался там очень много сделать, что в моих силах было. Ну вот не получилось.

Меня отвезли в медроту, и то это после того, когда я сказал: «Еще раз комбат сюда на позицию приедет — я в него с РПГ, говорю, стрельну». То есть меня вечером буквально в тот же день, видать, передали мои слова, меня в тот вечер в тот же день отвезли в медроту. В госпитале вышел хирург, что он мне сказал, фразу такую: «Помощь или скальпель?» — он мне сказал. Я ему сказал: «Скальпель». Тот сразу бумагу катает — и все. 

Через семь дней меня ротный забрал, повез в психушку в Луганск и сказал: «Все, тебя на эвакуацию».

Полную версию монолога дезертира смотрите на нашем YouTube-канале.