Что у нас осталось, кроме сочувствия
Дмитрий Глуховский выложил в телеграм-канале свой новый роман «Регистрация». Как получилось описать современную Россию у писателя-эмигранта?
Тридцатилетняя Ульяна работает в Вологде администраторшей спа-салона и пытается найти своего пропавшего на войне в Украине парня Сашу. Вскоре она узнает, что беременна, а сам Саша жив, находится в госпитале в Москве в тяжелом состоянии.
Еще за Сашу волнуется мать Татьяна, которая с Ульяной в жутком непримиримом конфликте: Ульяна в свое время попыталась увезти Сашу из-под маминого крыла в новую семейную жизнь. Этого Татьяна допустить не могла, ей оказалось легче в итоге отправить его на войну, чем к Уле.
Есть дядя Ульяны Максим, московский интеллигент. Он пространно рассуждает о фи́говом (ударение на первый слог, как у фигового листка) протесте, типа выкладки книг иноагентов у себя в независимом книжном магазине, что называется, «не зассав» (в книге вообще много мата и грубостей).
Ульяна останавливается у Максима на время, чтобы проведать Сашу. Это вызывает у интеллигента целые абзацы рассуждений о том, насколько он сам теперь рукопожатен, если у него на пару ночей осталась невеста убийцы. К слову, убивал ли Саша, будет неизвестно до самого финала.
Быстро выясняется, что и мать, и невеста куда больше, чем в сыне и женихе, заинтересованы в компенсациях за раненого бойца, ведь государство щедро оплачивает пролитую кровь. Им мерещатся миллионы, которых они еще и в глаза не видели не только от Саши, но и за всю жизнь в бедной Вологде, и обеим очень хочется устроиться так, чтобы другие сказали: «По-людски живешь».
Два этих главных персонажа — изначально очень разные — основные движущие силы этой книги.
К концу книги вообще начнет казаться, что российских мужчин в могилу сводит не развязанная «наверху», как боязливо говорит Максим, война, не собственные решения этих мужчин, а именно что злые корыстные бабы.
Одна отправила на войну, другая через Сашкину невыносимую боль решила зарегистрировать брак, и только двадцатисемилетний парень представляет собой безобидный куль с картошкой. Куда потащили — в военкомат или в загс — туда и притащили. И вообще он добрый и бескорыстный, ему не деньги были нужны, а чтобы мама гордилась и как у людей было.
Татьяна выступает сварливой, хоть и замученной, женщиной, которая в свою очередь грубит своей матери, ненавидит ее за тоску бабушки по внуку, за то, что та не ценит, что Саша защищает Родину, — и стал первым взносом за ипотеку в новой квартире. В разговоре со своей матерью Татьяна говорит: «У детей у каждого по комнате, в городе, зимой отопление будет, на всё хватает, наконец от государства от родного дождались!»
Где отец Саши? А его можно спутать даже с еще одним непутевым сыном Татьяны: пьющий, но в целом беззлобный мужичок. Ему злобным быть не надо, за него всё решит жена: и дом выцарапает, и ремонт в нём сделает, и сына отправит на войну.
Что касается Ульяны, то всю книгу она идет к тому, чтобы, как Татьяна, принять жесткие правила игры: лебези перед более сильными, вытирай ноги о тех, кто хоть на секунду показался слабее тебя. В начале романа она еще добрая, хоть и немного циничная девушка. Она цепляется за уже поблекшую, выцветшую мечту о жизни с настоящим мужем в своей квартире, с детьми, конечно, лишь бы муж подходил под этот трафарет. И Саша как блеклый и ничего собой не представляющий парень в эту картинку легко помещался. Пока ее не заместила другая фальшивая картинка: бравых защитников в незнакомом реальным контрактникам хорошем обмундировании. Но чем больше событий происходит с Ульяной, чем больше ударов судьбы на нее сваливается, тем легче она готова предать вместе с мечтой о беззаботной жизни еще и реальных людей, начиная с самой себя и своих принципов.
Ульяна, впрочем, едва ли единственный действительно объемный и даже вызывающий сочувствие персонаж. У нее хватает моральных сил давать отпор негодяям (тоже карикатурным) в начале книги, она пытается делать правильный выбор, в ней есть и жалость, и нежность к Саше. Наблюдения об Улиной как бы и ненастоящей юности, пролистанной, как лента тиктоков, и ее страх перед грубостью и хамством, — всё это узнаваемо. Но местами, когда Глуховскому надо нам что-то объяснить, ее поведение начинает выбиваться. Например, от циничной аполитичности она резко переходит к тому, что пытается приглушить свою боль, свое одиночество и свое несчастье звуками из телевизора, и начинает сама их повторять, ругаясь с богатыми родственниками. Мы поняли: благополучные москвичи презирают бедную девушку из Вологды — интеллигенты сами виноваты, что толкают «простой народ» в руки пропаганды. Можно было сделать деликатнее, так как примерно это же до того проговаривается раза три: когда и Максим, и его жена Марина, и сын Максима Кирилл вываливают на девушку свое ценное мнение о ней, толком ее саму и не зная, зато точно зная, что такие, как она, и есть опора режима. Они про таких в заблокированных медиа читали.
Карикатурность Татьяны тем заметнее, что, в отличие от Максима, его сына Кирилла или других контрактников в больнице, ей отведено много времени. Ее жестокому потребительскому отношению ко всем людям вокруг, в том числе к старшему сыну, дано мало контекста. Ее жизнь хоть и тяжелая, но не нищенская, и в ней-то Дмитрий Глуховский как раз ищет алчность, а не психологическое обоснование поступков. Уля сочувствует слабым, и испытывает чувство вины, и позволяет каким-то оправданиям соблазнить себя на бесчестный поступок — Татьяне же подобная жалостливость уже не пристала.
Московские родственники выведены так, чтобы, видимо, отучить ровесников Кирилла ближе к тридцати разговаривать словами «дэнсить», «давай вместе некст тайм», а тех, кто постарше — от бесконечных сравнений своей жизни с судьбой евреев или палачей в Третьем рейхе. Временами от этой карикатурности персонажей сводит скулы. Это сознательный ход Глуховского: он хочет подчеркнуть, что люди, которые еще вчера говорили тосты «нет войне», тоже способны на подлость и дикость и точно так же глухи к бедам ближних. Да и от господряда на социальную рекламу о «героях СВО» тоже не откажутся. Лучше нам, чем другим, так ведь?
Марина, жена Максима, в какой-то момент заявляет:
«А что у нас есть, кроме сочувствия? Что у нас осталось? Что нас людьми вообще делает?»
Но настоящего сочувствия они выказать не готовы. Они не готовы даже спросить, что на самом деле происходит с Ульяной. В книге вообще никто никого не слышит.
Всё это приводит к вот такой мысли. В среде эмигрантов, как и оставшихся, часто спрашивали, насколько возможна эмигрантская проза. С отъезда проходит месяц за месяцем, города меняются, бытовые привычки тоже. Те, кто уехал, ходят за документами в литовские сянюнии или закупают продукты во французском карфуре, вспоминают рестораны, которые в Москве уже закрылись, и выходят на улицу, не сторонясь полицейских, но прячут телефоны от барселонских воришек под тремя слоями одежды. Те, кто остался, наоборот, чувствуют недоверие скорее к прицелам вездесущих камер в столице. В язык проникают чужие слова, в то время как в родных городах язык меняется с течением времени. Пугали: скоро уехавшие будут знать Россию в основном по рилсам независимых медиа и вообще по ошметкам незаблокированного интернета, куда близкие из России будут с трудом пробиваться. Но не по нему ли же судят Россию те, кто остались? По тем же роликам с гороскопами, видео пробок, телеграм-новостям и ИИ-ответам о выплатах за умерших контрактников. Особенно когда страшно спросить, когда не знаешь, как понять другого, да и не хочешь.
Как будто главная разница не в этом, а в желании понять — или услышать друг друга. Готовы ли вы говорить с человеком, у которого близкий ушел на войну? Не из-за мобилизационного предписания, а по какой-то даже ему самому непонятной причине. Увидеть в близком напротив себя человека, независимо от того, каких вы оба взглядов? Не обобщенный образ провинциальной дурочки, или московского мажора, или военного преступника, или скверной свекрови. Для писателя это умение разглядеть человека обязательно, и не все (или не всегда) с этой задачей справляются. Отсюда и белое пальто Максима, которое так хочет сорвать, забрызгать кровью Уля, и отношение к Татьяне как просто к бабе, которая готова свести сына в могилу, лишь бы государство дало денег за него. И кажется, что расстояние между автором и описываемой им реальностью может сыграть роль в том, будут ли персонажи живыми и настоящими. Но куда большую роль будет играть то, готов ли писатель сочувствовать. Не оправдать, а понять, посмотреть правде в глаза. А это, в свою очередь, зависит от того, готов ли на такую прозу читатель. В конце концов, а что нам осталось, кроме сочувствия?