Две сестры

Чеченка Зайнап Гашаева рассказывает о том, как работала Анна Политковская

Зайнап Гашаева и Анна Политковская не были кровными сестрами. Они познакомились на войне, где их народы убивали друг друга. Но трудно представить более родных людей.
Анна и Зайнап документировали военные преступления — одна как журналистка, другая как правозащитница. Много раз они встречались там, куда другие ехать не рискнули.
Они обе любили жизнь. И ненавидели войну.
Зайнап живет без Анны уже долгих двадцать лет: Политковская была убита 7 октября 2006 года.
То, что Зайнап рассказала «Новой-Европа» о работе своей подруги, прежде оставалось за кадром.

Блокпост

Октябрь 1999 года. Чечено-ингушская граница, блокпост «Кавказ-1». Только что началась вторая чеченская война. Перед блокпостом — большая площадь. На ней толпятся люди: беженцы пытаются выехать, родственники-чеченцы ждут своих, тут же обмениваются новостями.

Зайнап тоже тут. Она вывезла из Грозного свою маму, сестру и брата, сняла какой-то недостроенный дом недалеко от границы, оставила их там, а сама проводила время на площади перед блокпостом: собирала информацию как правозащитница.

И вдруг в самой гуще людей она заметила Анну — высокую, ее было видно издалека. Она стояла «в курточке этой своей с капюшоном», окруженная чеченцами, и слушала их рассказы. Зайнап не пошла, а побежала к ней навстречу, «потому что мы уже пережили первую войну и знали, что нами никто не интересуется, что мы никому не нужны, а просто идет политическая борьба на уничтожение чеченцев».

Анна тоже обрадовалась: они уже виделись до этого на разных конференциях, разговаривали, но еще не дружили. «Посмотрите вокруг: много ли вы видите журналистов, которые приехали сюда, интересуются судьбами вот этих людей? — сказала ей Зайнап. — Поэтому я вам очень благодарна!»

Так началась их дружба. Зайнап тогда было 46 лет. Анне — 41. До убийства было еще семь лет.

Слава

Начало 2000 года. Идет основная фаза второй чеченской войны — «активная войсковая». Зайнап позвонила одна женщина из Самашек. Сказала, что скрывает у себя в доме русского дезертира. Пожалела парня: совсем молодой был, звали его Слава. Но война всё не заканчивалась, а у нее свои сыновья — прятать в доме русского солдата было для семьи смертельно опасно.

Тогда решились на рискованную операцию: переодели парня в женское платье, и Зайнап с подругами вывезли его через блокпост, «мимо русских танков», в соседнюю Ингушетию. А потом прятали его еще целый месяц — ждали, пока Славу заберет родная мать. Та наконец приехала и сдала женщин властям. «Мы спасали ее сына, а она спасала свою шкуру».

Их продержали почти сутки, допрашивали, но отпустили. Повезло. «Этот парень потом очень перед нами извинялся».

После освобождения Зайнап полетела в Москву — и совершенно случайно они оказались с Анной в соседних креслах. Все два часа полета Зайнап рассказывает ей эту историю спасения Славы. Анна пишет об этом статью.

— Анна была для нас, для чеченцев, носителем правды. Правды, которую трудно было вырвать из этого ада, — так она сама называла Чечню во время войны. И ее перо было особенное — настолько точно она передавала несправедливость.

Людской поток

Февраль 2001 года. Анна и Зайнап едут в Веденский район Чечни. На окраине села Хаттуни, высоко в горах, далеко от города и районного центра, стоял сводный отряд ВДВ — в том числе подразделения 119-го парашютно-десантного полка и 45-го отдельного полка спецназа. И вот жители четырех близлежащих сел собрали 90 подписей и обратились в созданную Зайнап общественную организацию «Эхо войны»: 

«Пожалуйста, приезжайте. Посмотрите, сделайте что-нибудь, расскажите миру, что у нас здесь происходит. Из сел забирают наших ребят, забирают женщин, мучают, издеваются, бросают в ямы…»

Зайнап позвонила Анне в Москву: «Я хочу поехать туда. Там вообще еще не было никого — ни журналистов, ни общественников. Я сразу подумала о тебе: может быть, ты сможешь что-то изменить». Анна тут же согласилась ехать. Чуть позже перезвонила, сказала, что договорилась с Ильясовым, свеженазначенным Москвой председателем правительства Чечни: он будет их сопровождать. Зайнап категорически отказалась: «Анна, я никуда с ним не поеду и тебя не повезу. Даже не думай!» — «Почему?» — «Потому что при государственном чиновнике ни один человек ничего не скажет. А потом мы уедем, и над этими людьми будут издеваться еще больше». Анна сказала Зайнап: «Хорошо, я приеду одна».

…Вечером добрались до села Махкеты, по соседству с Хаттуни. Остановились у Айшат (по понятным причинам даже сейчас, 25 лет спустя, Зайнап называет эту женщину вымышленным именем). Кажется, успели немного поесть. А потом неожиданно Анна говорит: «Можно уже начать разговаривать с людьми?» Хозяйка позвала кого-то. И хотя никаких телефонов, никакой мобильной связи там не было, но к дому Айшат сразу потянулись люди.

Иногда Анна включала диктофон, но в основном всё записывала на бумагу: каждый свой вопрос, каждый ответ. Она постоянно задавала уточняющие вопросы: кто это был, какие войска, какая на них была форма, какие были номера… Уже было одиннадцать вечера, а люди всё еще сидели и ждали своей очереди.

Они рассказывали ей о том, что происходило с ними самими или с их близкими. Как их похищали. Как допрашивали. Кого-то обвиняли в том, что он кормил боевиков, кто-то якобы носил им оружие…

«Даже если мой сын ушел воевать, я-то живу здесь. Я никуда не хожу, у меня семья, скотина, работа, я сижу дома. А меня забирают и спрашивают: где твой сын, где он находится? Откуда я знаю?» — говорил житель села.

«Мы даже не поняли, почему нас посадили, за что», — жаловалась другая. Ее муж просто пошел в лес за дровами. Его обвинили в том, что он якобы помогает боевикам. А он действительно ходил за дровами: была уже осень, нужно было отапливать дом, готовить еду. Газа там не было, топили печи, поэтому людям были нужны дрова.

Ванна

После допросов их сажали в глубокие земляные ямы. Люди рассказывали, как солдаты справляли нужду прямо на них — на головы, на лица. Всё это было жутко и страшно слушать. Рассказчики плакали. У Зайнап всё время текли слезы. А Анна…

— Представьте: четыре, пять часов она сидит и записывает эти рассказы, а я всё время сижу рядом, никуда не ухожу и смотрю на ее лицо. Я видела, насколько сильно переживает, слушая людей. Но она журналист, понимаете? Она не показывала этого. Она всё держала внутри.

Наступила уже глубокая ночь. Люди всё еще ждали своей очереди, но Зайнап сказала: продолжим завтра.

Они остались одни. Зайнап спросила Анну, чего бы ей хотелось сейчас. И та сказала: принять ванну. Видимо, ей нужно было как-то очиститься от всего услышанного, как будто смыть с себя всё это, подумала Зайнап. Что же делать? Как ей помочь? Какая ванна здесь, в высокогорном селе…

— Понимаете, все люди, которые к нам приезжали, были для меня невероятно ценны. Как изумруды! Ценны потому, что они могли хоть что-то вынести от нас во внешний мир, что-то рассказать, что-то показать. И Анна была для меня таким очень ценным человеком. Я не знала, что делать, но мне хотелось выполнить ее желание.

Зайнап и Айшат нашли в хозяйстве жестяное корыто — такое, в каких раньше стирали. Поставили его прямо посреди комнаты. Нагрели на печке ведро воды.

И Анна была так рада этому ведру и этому корыту!

Крик

На следующий день они поехали по селам: их согласился возить на своей машине школьный учитель Муса. Он знал людей, которых похищали, пытали, чьи родственники были убиты.

Зайнап беспокоилась: как местные воспримут их появление?

— Их убивают русские солдаты — и к ним приезжает русская журналистка. Я сама временами не понимала, правильно ли мы поступаем.

Но к ее удивлению, люди сами останавливали их машину и рассказывали свои истории. Так было в селе Махкеты. То же повторилось в селах Сельментаузен, Тевзана и Хаттуни. Люди переживали здесь страшную трагедию, и никто до этого их не слушал.

А потом случилось то, что Зайнап никогда не сможет забыть. Они поехали к одной семье. Там была маленькая девочка, года три или четыре. Они вошли в дом. Сначала Зайнап — на нее девочка никак не отреагировала. А когда вошла Анна, ребенок страшно закричал…

Девочка увидела, что Анна не чеченка.

Отец пытался успокоить дочь, но ничего не помогало. Потом мать увела ее в другую комнату. Зайнап было очень неловко. А отец девочки стал рассказывать, что с ним делали русские: как пытали его, как издевались. Анна всё это записывала.

Вторая сторона

Когда вернулись в Махкеты, Анна сказала: «Зайнап, я должна узнать позицию второй стороны. Я поеду в воинскую часть. Иначе это будет недостоверно, неправильно, необъективно».

Зайнап пыталась ее отговорить. Учитель, который возил их по селам, признался, что и сам незадолго до этого побывал в яме у русских. Он сказал: «Я не могу еще раз туда попасть». По-чеченски просил Зайнап уговорить ее не ехать. Но Анна была непреклонна.

Тогда Зайнап попросила отдать ей на хранение блокноты, диктофонные записи — весь материал, который Анна собрала за эти два дня. Боялась, что военные их отберут. Но она ей ответила: «Что ты думаешь? Я же аккредитованный журналист. Со мной ничего не будет». Зайнап ей: «Анна, родная, неужели из всех рассказов ты не поняла, что это за люди? Они могут спокойно убить человека, спокойно пытать». Она отвечала: «Нет, не сомневайся, я ненадолго. Я просто спрошу, просто узнаю, существуют ли вообще эти ямы».

Муса сказал: «Хорошо, я ее одну не отпущу». Приехали к воинской части. Зайнап и Айшат вышли из машины метрах в 150 от места назначения. Они видели, как учитель и Анна подъехали к воротам и скрылись за ними.

Женщины ждали у части час, два. Потом спустились в село Хаттуни. Зайнап сказала Айшат: «Наверное, их задержали». Тут уже самой Айшат стало страшно: ведь это она принимала их в своем доме. Они зашли к какой-то знакомой женщине, но боялись говорить, куда именно поехали Анна и Муса.

Потом каким-то образом вернулись в Махкеты. Зайнап чувствовала, что Айшат не хочет вести ее к себе домой. Они пришли к другой ее знакомой, но и та боялась, чтобы Зайнап оставалась у нее.

«Ее забрали»

Так они провели всю ночь, переходя из дома в дом. Не спали. Боялись. Ждали. В какой-то момент кто-то пришел и сказал, что на территории военной части были слышны крики.

Посреди ночи, часа в два или три ночи, пришел Муса. Он сказал: «Ее забрали». Его самого сразу же за воротами части вытащили из машины, и больше он Анну не видел. Какое-то время его держали, немного побили, а потом отпустили.

Зайнап понимала, что ей как можно быстрее надо выбираться из Веденского района. Найти человека, который бы вывез ее, было очень трудно: все боялись. В конце концов согласился один парень, совсем молодой. По дороге он рассказал, что почти всех его близких убили, и на нем остались братья и сестры — человек шесть или семь, о которых ему нужно было заботиться. Через несколько месяцев военные расстреляют этого парня в упор.

Как только доехали до Шали, Зайнап сразу побежала на почту. Она помнила наизусть только номер дочери, набрала ее и сказала: «Срочно звони в “Новую газету” и скажи, что Анну задержали!» Сама Анна считала, что именно это спасло ей жизнь: в редакции вовремя узнали о ее задержании и подняли шум.

Тюремные ямы, или зинданы, как их называли во время чеченских войн, она в итоге увидела своими глазами. Частично потом она описала в своих статьях, что с ней там произошло. Например, как ее ночью по тьме подвели прямо под установку «Град» в момент боевого залпа, как угрожали расстрелять.

После освобождения Зайнап спросила ее: «Анна, всё, что ты там испытала, — это было жутко?» Она ответила: «Каждую секунду я думала, что она последняя».

Чтобы уберечь свою подругу, Анна никогда и никому не говорила, что поехала тогда в Махкеты по приглашению Зайнап.

«Уезжай»

В следующий раз они встретились уже в Москве. Как же они с ней обнимались!

— Анна была такая тонкая, женственная. В ней было что-то аристократическое. И при этом всё, что она делала, она делала совершенно естественно.

Они сидели в ее кабинете в «Новой газете», и Анна заваривала какую-то растворимую кашу. Зайнап спросила: «Что это?» Она такого еще не видела. Анна говорит: «Слушай, я их всегда с собой беру». После этого Зайнап сама стала часто покупать эти пакетики с кашей и всегда вспоминала Анну.

До убийства Анны оставалось пять лет. Они встречались еще много раз — и в Москве, и в Чечне, и даже в Европе. И каждый раз Зайнап просила, буквально умоляла ее: «Уезжай!»

Анна не хотела.

Зачистки

Те блокноты и аудиокассеты со свидетельствами о преступлениях российских военных в селах Веденского района ей так и не вернули. Но Анна успела собрать много другого материала — она приезжала в Чечню часто. Активная фаза войны закончилась. Теперь шли «зачистки».

В 2002 году Зайнап услышала, что в селе Мескер-Юрт российские военные вывезли в поле более двадцати мужчин, связали их, обложили взрывчаткой и взорвали. Она поехала проверять: правда ли это, как это произошло, есть ли доказательства. Въезд в село был заблокирован: там стояли военные. Зайнап с коллегами проникли в Мескер-Юрт обходными путями.

И вот уже в селе, прямо на улице, она случайно столкнулась с Анной. Та сразу сказала: «Зайнап, я сейчас заходила в один дом. Там людей пытали током, забивали гвозди в руки».

Информация об убитых подтвердилась. Чеченская правозащитница и русская журналистка ходили по домам и говорили с семьями погибших. Занимались своей работой: документировали преступления. Ходили вместе и на то поле. Тела уже собрали (эти изувеченные останки они видели у мечети), но на месте взрыва оставались фрагменты одежды…

— Анна была практически единственной российской журналисткой, которая приезжала в Чечню и была именно на стороне жертв. И этих жертв было столько, что одной ей выносить всё это было невероятно тяжело. И всё-таки ее посмели убить. Посмели заглушить ее голос. Потому что знали: она будет продолжать рассказывать обо всём этом.

Зайнап плачет.

Череп сына

Общественная организация «Эхо войны», которую создала Зайнап, собирала свидетельства преступлений российских военных и помогала искать пропавших без вести. С обеих сторон — и чеченцев, и русских.

Однажды, еще во время первой чеченской войны, Зайнап и ее коллеги-правозащитники получили информацию о том, где захоронены двое российских офицеров. Им удалось узнать их фамилии и найти их матерей.

— Мы понимали, что то, что мы собираемся делать, формально может считаться нарушением закона: гражданские лица не должны самостоятельно заниматься поиском и эксгумацией погибших военных, без участия соответствующих военных структур. Но официальный процесс мог растянуться на год или два. Там существовали свои процедуры обмена телами, свои интересы с обеих сторон. А у нас, у матерей, никаких других интересов не было. Мы просто хотели вернуть погибших их семьям.

Зайнап уговорила чеченского командира отвезти их в горы, в тот лес, к месту захоронения. Женщины вскрыли захоронение. Зайнап своими руками доставала из земли кости. Они раскладывали останки на простынях.

И вот одна из матерей завернула череп своего сына в белую ткань, прижала его к груди — и так ехала обратно. А вез их человек, который был причастен к убийству ее сына. Он потом просил прощения у этих матерей. Сказал им: «Лучше бы я сегодня был там, в земле, чем сейчас смотрел вам в глаза».

Зайнап сидела в машине, смотрела на сидящую рядом мать с черепом сына, прижатым к груди, и думала: какое же сердце должно быть у матери, чтобы это вынести?

— Эта картина навсегда осталась со мной. Война несет только смерть. Ничто не может ее оправдать. Никакая война не приносит мира.

Внучка

Примерно за месяц до убийства Анны они сидели с Зайнап в кафе в Москве. Что-то ели.

У Анны была большая радость: она собиралась стать бабушкой. Поделилась, что уже покупает какие-то вещи для маленькой.

Зайнап снова убеждала ее, просила, умоляла уехать. Анна пообещала: «Вот закончу кое-какие дела и постараюсь на какое-то время уехать».

— Она посвятила поиску правды свою жизнь. Вы думаете, она не чувствовала, что может ее потерять? Конечно, чувствовала. Но в тот момент, узнав, что будет бабушкой, она собиралась жить!

Свою внучку Анна так и не увидела: она родилась примерно через пять месяцев после убийства. Ее назвали Анной, в память о бабушке. Сейчас внучке 19 лет.

Рассвет

У самой Зайнап двенадцать внуков. Одна из самых младших — двухлетняя Мира. Имя не чеченское и довольно редкое. Как и мир на земле.

Сколько раз Зайнап умоляла других дорогих ей людей бежать, спасаться, но сама не соглашалась уезжать. Продержалась до 2010-го. Считала, что из чувства долга должна продолжать работать. Говорит, у нее было около десяти крупных правозащитных проектов в Чечне, ими надо было заниматься.

Тучи сгущались. Она это чувствовала. Ходила к влиятельным людям. Спрашивала их: «Вы можете меня защитить?» Они отвечали отрицательно.

Однажды в ее машину подложили взрывчатку. Повезло: она и ее коллеги не сели туда, остались живы.

К тому времени она уже постоянно жила с чувством страха.

— Каждый рассвет я встречала с такой любовью, с такой радостью. А ночь для меня была ужасом.

Потом началась череда судов, давление усиливалось. По телевидению о ней шел постоянный негатив. Наконец правозащитник и ее другу Андрей Миронов купил ей билет и посадил на самолет.

С тех пор Зайнап живет в Швейцарии. Здесь она в безопасности. Но ей до сих пор иногда снится Кадыров. Много раз снился Путин.

Андрей погиб в 2014-м году при обстреле на востоке Украины, где начиналась еще одна война.

Мертвые фотографии

Здесь же, в Швейцарии, находится ее знаменитый «чеченский архив»: 300 видеокассет, огромное количество фотопленок — доказательства военных преступлений, которые Зайнап и ее коллеги по «Эху войны» собирали и документировали во время и после чеченских войн.

Она перебирает глянцевые фотографии, напечатанные еще в доцифровую эпоху. На них человеческие тела, куски тел, кости. Коробки костей. Большие ящики, доверху наполненные костями. Обугленные останки. Массовые захоронения. Зайнап всматривается в снимки:

— Это Аргун. Это Самашки… А вот семья, которую убили… А это уже вторая война. Это куски тел. Это голова. Страшно… Что мы пережили, что мы видели. Если бы мир действительно осознал, что приносит война…

Зайнап очень долго работала здесь с архивом. Разбирала, приводила в порядок. Но многое не сделано до сих пор: огромное количество фотографий без подписей.

— Если со мной что-то случится, никто не будет знать, где и когда сделан тот или иной снимок, что именно на нем изображено. Без этого фотографии становятся мертвыми.

Она признается, что в какой-то момент просто не могла больше смотреть на эти мертвые тела. Тогда, в Чечне, на войне, когда она всё это снимала, она не плакала: «Как будто всё перекрывалось внутри». Поэтому она очень понимала состояние Анны там, в селе Махкеты: когда ты работаешь — плакать нельзя, всё внутри. А здесь, в Швейцарии, эмоции возвращались к ней, и она не могла с ними справиться. Чеченский парень Руслан, который помогал ей здесь с транскрипциями архивных видео, весь поседел.

«Она знала Анну»

Анна живет у Зайнап в сердце: она буквально так и показывает — кладет ладонь на грудь. «Будет здесь, пока я сама не уйду».

У правозащитницы есть знакомый, который каждый раз при встрече с новыми людьми говорит о ней: «Она знала Политковскую». Иногда Зайнап от этого неловко. А с другой стороны, приятно, что он каждый раз напоминает об Анне.

Недавно внуки спросили ее: «А кто такая Анна Политковская?» Она ответила: «Поищите в интернете, почитайте». Один из внуков сразу стал смотреть. Потом говорит: «Баба, она такая известная! И ты с ней дружила?»

…7 октября 2006 года Зайнап была в Грозном. Позвонил старший сын. Он сказал: «Мама, ты знаешь? Анну убили». Зайнап закричала.