Некролог вместо музыки
«Легенда о Карагай» — исследовательский детектив Михаила Калужского о вымышленном советском композиторе, чья личность и судьба тонут в чужих словах
Сорок некрологов, связанных с одним человеком, — и ни одного ответа на вопрос, кем он был на самом деле. Изданный «Бабелем» роман «Легенда о Карагай» — пример литературы, которая соединяет экспериментальную форму и почти детективную интригу.
Михаил Калужский родился в Новосибирске и сначала стал известен как журналист: был редактором отдела культура «Русского репортера», публиковался в «Снобе», «Большом городе», Colta. Во второй половине 2000-х Калужский дебютировал как автор документальных пьес, в 2012–2014-м курировал театральную программу Сахаровского центра.
Сейчас он живет в Берлине, ведет подкаст о документальном и политическом театре «Закати сцену», исследует театральную цензуру и преподает в Свободном университете. А не так давно стал публиковать и художественную прозу. Сорин Брут, которому тоже порой приходится писать некрологи для «Новой газеты Европа», прочитал «Легенду о Карагай» и рассказывает, как посмертная история советского композитора превращается в разговор о мире информационной перегрузки и пустоты.
«Легенда о Карагай» — так называлась единственная опера выдающегося советского композитора Максима Арнаутова. В 1968-м она прошла все цензурные проверки, но за день до премьеры ее запретили указом сверху при загадочных обстоятельствах. Во время задымления Москвы из-за торфяных пожаров в 2010-м Арнаутов умер. Первая часть книги состоит из 13 некрологов, посвященных композитору.
Арнаутов — фигура вымышленная. Аннотация об этом умалчивает, но догадаться несложно: изданий, откликнувшихся на его смерть, тоже не существует, хотя прототипы есть у каждого. Если бы Калужский обратился к привычному документальному жанру, читатель мог бы подглядеть сведения о композиторе в сети. Но полагаться приходится только на книгу.
По сюжету, Арнаутов был закрытым человеком, избегал интервью, рано овдовел и известных наследников не имел. Так что информация в некрологах отрывочна и скорее провоцирует на новые вопросы. При каких обстоятельствах, например, ушла из жизни 27-летняя и вроде как вполне здоровая супруга Максима Иннокентьевича? Почему в 1948-м, когда самые прогрессивные композиторы подверглись преследованиям, он получил Сталинскую премию?
При этом в 1953-м он на несколько дней оказался в застенках Лубянки. Одни говорят, что Советы Арнаутов недолюбливал, хотя диссидентом не был. Другие утверждают, что он «лавировал с придворной грацией», и возмущаются тем, что либералы посмертно лепят из него союзника. При этом в 1970–1980-е Арнаутов был более востребован на Западе, чем дома. Такая же смута и в оценке дарования: не то выдающийся автор, проявивший себя в разных жанрах и в разные эпохи, не то «музыкальный хамелеон», умевший приспособиться к любому контексту.
На пике карьеры композитор неожиданно уехал из столицы в далекий Верхнетурминск, чтобы несколько лет преподавать там в консерватории. Ни до, ни после в желании поделиться опытом с молодежью Арнаутов замечен не был. Чем (или кем) так поманила его Сибирь? Или же ключевым было «откуда», а направление не имело значения?
Закончилась четырехлетняя командировка как раз запретом «Легенды о Карагай», вокруг которого тоже клубятся слухи. Один из авторов намекает: он мог быть связан с тем, что композитор был геем. Другой тут же заявляет, что Арнаутов, напротив, слыл известным дамским угодником, — причины, несомненно, другие. После инцидента композитор на несколько лет замолчал и в итоге переключился на музыку для кино, мультфильмов и драматических театров. Верхнетурминская поездка оказалась для Арнаутова поворотным моментом, но что именно тогда произошло?
Разобраться помогут некрологи, посвященные знакомым маэстро. Эта подборка узнаваемых биографий второй половины ХХ века — слепок эпохи. Есть молодой режиссер-экспериментатор, оттачивавший мастерство вдалеке от бдительных столичных цензоров, а раскрывший свой потенциал в эмиграции. Или, например, перспективный журналист, потерявший работу из-за «неправильного» либретто к опере и усвоивший правило «не высовываться». Борцы за выживание национальных культур соседствуют с имперцами-шовинистами, а приспособленцы — с энтузиастами от искусства и науки.
«Легенду о Карагай» можно назвать романом-архивом. Плотно работая со СМИ, сам Калужский написал немало некрологов. В самом методе сбора информации, ее переосмысления и расстановки акцентов он увидел художественный потенциал и предложил читателю примерить на себя роль исследователя или собирающего материал журналиста.
Исследовательская интрига тут схожа с детективной. Лев Оборин назвал роман «постсоветским “Расёмоном”» — и в фильме, основанном на рассказе Акутагавы «В чаще», и в самом рассказе есть детективная рамка. «Легенда о Карагай» напоминает книгу-игру, где читатель — участник расследования.
Перед ним раскрываются трактовки жизни Арнаутова. Но вместо ненадежных свидетелей Акутагавы — идеологизированные авторы и СМИ со своей аудиторией и форматом. Читатель фильтрует «показания», чтобы среди вороха журналистских шаблонов и уже известной информации откопать ценное и собрать в голове непротиворечивую историю, — при этом он постоянно сталкивается с нехваткой материала.
Распространенный взгляд на литературу: в тексте не должно быть лишних слов, каждая деталь работает на целое. Будто бы «Легенда о Карагай» этому принципу противоречит — историю приходится высекать из активно сопротивляющегося материала. Но на деле роман принадлежит двум регистрам, по которым блоки текста «сортируются» при чтении. В первом главный герой — Арнаутов. Во втором — само информационное поле.
Калужский точно воспроизводит стили и идейные позиции современных СМИ, от городских вечерних газет до узкоспециальных и иностранных медиа. Некролог в «Российском музыкальном вестнике» при Союзе композиторов состоит из общих мест, канцелярита, превосходных степеней и тяжеловесных предложений, а перечисление регалий Арнаутова напоминает перечень похоронных принадлежностей, с которого начинается книжка. Издание молчит о травме композитора, связанной с участием в Великой Отечественной, о чем пишут многие СМИ.
Городское медиа о культуре в рассказе об Арнаутове совмещает элитаризм с кликбейтом и желтизной. Либеральное фокусируется на отношениях композитора с властью и упрекает его за конформизм. Консервативное СМИ сочетает современную речь со старомодной лексикой и снисходительно поругивает либеральную молодежь. Имперская площадка «Ермак Тимофеевич» говорит уже на языке осажденной крепости и ресентимента.
Левое издание яростно нападает на маэстро за колониальную оптику (государственные и нейтральные тут говорят о яркой интерпретации фольклора). Стилистически последний некролог куда ближе к 2020-м, чем к 2010-му, когда якобы был написан. Такая вольность позволила Калужскому вместить и самые яркие постсоветские оптики, и основные советские вехи.
Сюжетного конфликта в романе нет. Его заменяет концептуальный — между человеческим и информационным регистрами. Немало некрологов об одном человеке, и еще больше о людях, связанных с ним, — очень много слов.
Но чем дальше читаешь, тем яснее осознаешь, что реальный Арнаутов остается незнакомцем. Большая часть его истории канула вместе с ним. Известные же события уверенно интерпретируются через призму разнообразных клише.
Калужский дает понять, что некоторые действия Арнаутова объяснялись сугубо частными мотивами, а вовсе не политическими или эстетическими убеждениями. Но мало кто действительно настроен вникать в перипетии жизни композитора. Арнаутова-человека в текстах, по сути, нет — обращение к жанру некролога метафорично. Можно сказать, что «Легенда о Карагай» — это оплакивание человечности, исчезающей из инфополя.
Медиа добавляют перчинки впечатляющих (хоть и не проверенных) сведений по вкусу аудитории, подстраивают биографию композитора под формат и вписывают в свой нарратив, гиперболизируя нужное и срезая неудобные углы. Возникает множество эффектных и легко усваиваемых образов-формул — неважно, что плоских и искажающих реальность. Они тиражируются, заполняя инфополе и создавая иллюзию знания.
Сама форма «Легенды о Карагай» подразумевает эмоциональную сдержанность. Но в тексте угадывается горечь от того, что многие предпочитают удобство сложному, но честному взгляду, а упрощение информации стало глобальной тенденцией.
Казалось бы, простота должна помогать пониманию и поиску общего языка, но упрощенные представления легче конфликтуют между собой, как и их фанатичные приверженцы. К тому же атрофируется привычка вникать и разбираться, а без нее едва ли возможен диалог. Не удивляет, что главный антигерой романа описан как «убежденный враг любой сложности».
«Легенда о Карагай» — книга не только о современности, но и о вечной проблеме истории. Каждое повествование о прошлом окрашено субъективными фильтрами. Изучение разных оптик дает больше шансов на объективность, но всё равно это будет лишь приближение к знанию — что-то важное ускользнет от всех. Жизнь вообще трудно уместить в буквах. Так что стремление остаться в истории сомнительно: даже если вы попадете в нее, это будете не вы.
Жаль, что Путин, Трамп и им подобные персонажи едва ли прочитают «Легенду о Карагай».