Контргерилья

Как Россия победила Чечню, опираясь на опыт советских чекистов, и как этот опыт оказался применим — и в оккупированных регионах Украины, и в самой РФ

В эти дни весь мир вспоминает Анну Политковскую. Киллер убил ее 20 лет назад. Исполнители этого убийства установлены, заказчики — нет. Но мотив убийства мы знаем точно — это ее профессиональная деятельность. А именно — невероятная работа в Чечне во время второй войны, катастрофические последствия которой для России не разобраны и не осмыслены до сих пор.

«Публиковать нельзя»

Летом 2014 года хакерская группировка «Анонимный интернационал» взломала почту Игоря Гиркина (Стрелкова), одного из самых известных подстрекателей и участников войны в Украине, и передала ее содержимое журналистам  «Новой газеты». В переписке Гиркина был обнаружен в том числе и его художественный рассказ «Приключения отморозков». В этом рассказе детально описан один день оперативного сотрудника ФСБ на второй чеченской войне, в которой Гиркин принимал участие с 1999-го по 2005-й год.

«Сегодня мы должны ехать на запад — в сторону города Аргун и большого “бандитского” равнинного аула Мескер-Юрт <…>, — пишет Гиркин. — Cвязной абрек на условленном месте ждет в своей машине. Пересаживаем его к себе и проводим беседу. Сегодня он готов указать четыре дома, где часто укрываются или ночуют боевики. <…> Зафиксировав всю устную информацию, в целом подтверждающую ту, что у нас уже имеется, едем смотреть адреса…» Рассказ Гиркина заканчивался так: «Абрека высадили в Аргуне, завезли Вована (еще один оперативник ФСБ. — Прим. ред.) на Ханкалу (главная дислокация российской военной группировки в Чечне. — Прим. ред.) — и на базу. Докладывать, планировать, организовывать…»

На первый взгляд ничего криминального в этом рассказе о выезде оперативников ФСБ на встречу с завербованным агентом-чеченцем не было. Любопытным было другое. В теле самого письма, к которому был приложен этот рассказ, Гиркин предупреждал адресата: «Публиковать <рассказ> нельзя, потому что люди, которых мы захватывали, как правило, после допроса бесследно пропадали. Освобождали только “случайных”. Остальных без суда…»

Тогда же, в 2014 году, пресс-секретарь Гиркина Анастасия Михайловская в ответ на просьбу журналистов  «Новой» подтвердить авторство рассказа и причастность Гиркина к событиям, изложенным в нем, заявила: «Если вы его опубликуете, будет скандал. Нельзя публиковать его. Мы подадим в суд!»

Почему же Гиркин так опасался публикации своего рассказа о событиях давно, казалось бы, закончившейся войны?

Катастрофический просчет

Формально вторая чеченская война началась с секретного указа № 1255с «О мерах по повышению эффективности контртеррористических операций на территории Северо-Кавказского региона», который президент Борис Ельцин подписал 23 сентября 1999 года. Однако первым звеном в цепи событий, которые привели к этой войне, стало вторжение 7 августа 1999-го года отрядов Шамиля Басаева и связанного с Аль-Каидой саудовского наемника Хаттаба в Ботлихский район Дагестана.

После заключения Хасавюртовского мирного соглашения, которым закончилась первая чеченская, прошло почти три года. На тот момент власть в де-факто независимой от России Чеченской Республике Ичкерия разделилась на два центра. Законно избранному чеченцами в 1997-м году президенту Ичкерии Аслану Масхадову противостоял самый известный чеченской полевой командир и, одновременно, вице-премьер Шамиль Басаев. Вместе с наемниками из стран Ближнего Востока и рядом одиозных чеченских командиров Басаев ратовал за установление в Чечне жесткого шариатского режима с опорой на чуждый местным религиозным обычаям салафизм. Но понимания и тем более поддержки у чеченцев эти идеи не нашли.

Басаев и Хаттаб, будучи идеологами создания на Северном Кавказе исламского халифата, очень рассчитывали на поддержку дагестанских салафитов. В 90-е годы в разных частях Дагестана образовались так называемые шариатские джамааты, объявившие о своей автономии от светского российского режима. Самым серьезным таким анклавом считалась «Кадарская зона», или «Отдельная исламская территория», состоящая из четырех горных сел. Эта зона в планах Басаева играла чуть ли не основополагающую роль. Но именно в Дагестане утопические мечты об исламском халифате натолкнулись на реальность, которую Басаев упорно не хотел принимать в расчет: даже в Чечне, не говоря уж о других мусульманских республиках Северного Кавказа, подавляющее большинство населения категорически не поддерживало идею исламского государства. Более того. Республики Северного Кавказа, в отличие от Чечни, вовсе не стремились и к независимости от России. Точнее всего по этому поводу выразился знаменитый дагестанский поэт Расул Гамзатов: «Дагестан добровольно в Россию не входил и добровольно из нее не выйдет!»

В итоге первыми жесткий отпор чеченским боевикам дали именно жители Дагестана, создав народное ополчение и вынудив отряды Басаева и Хаттаба вернуться в Чечню.

Российские власти воспользовались этим моментом и начали военно-полицейскую операцию в «Кадарской зоне». Чтобы отвлечь на себя часть российских сил, отряды Басаева и Хаттаба вторглись уже и в Новолакский район Дагестана. Одновременно идеологи кавказского халифата прибегли к куда более страшной тактике — к взрывам жилых домов в России. После подрыва военного общежития в дагестанском Буйнакске (в котором жили семьи российских военнослужащих 136-й мотострелковой бригады, задействованной в операции в «Кадарской зоне») и первого дома в Москве на улице Гурьянова Басаев прямо заявил иностранным журналистам, что это «дагестанские бомбы», которые взорвались «в ответ на то, что Россия терроризирует Дагестан» (из интервью чешской журналистке Петре Прохазсковой).

Очень вероятно, что Басаев и Хаттаб исходили из недавнего опыта, когда кровавая история с захватом заложников в Буденновске в мае 1996 года смогла развернуть ситуацию в пользу чеченского сопротивления в первой войне. Но в этот раз идеологи исламского халифата фатально просчитались, и, осознав это, Басаев в последующем уже категорически отрицал свою причастность к взрывам домов. Но было поздно. Эти теракты потрясли Россию, спровоцировали огромную волну ненависти ко всем чеченцам и дали железобетонный повод российским военным для реванша.

Ответ России

Уже в первые месяцы военных действий в Чечне западные аналитики оценивали вторую чеченскую кампанию как гораздо более успешную для России в сравнении с первой и были в некотором роде солидарны с известным заявлением Анатолия Чубайса о том, что «в Чечне произошло возрождение российской армии». Специалистам было очевидно, что российские власти и военные учли ошибки предыдущей чеченской кампании и активно готовились к новой войне.

В этот раз не было никаких авантюрных попыток «взять Грозный за два часа одним парашютно-десантным полком». Военной операцией руководили опытные генералы, хорошо усвоившие уроки первой чеченской. Наращивание военного присутствия России в Чечне происходило поэтапно, методично и гораздо менее поспешно, чем во время первой чеченской войны. С самого начала в ходе второй чеченской кампании широко и без ограничений применялась авиация и артиллерия. Огневые атаки строились на использовании реактивных систем залпового огня «Град» и самоходной артиллерии, а также на массированных и непрерывных авиаударах. На ВВС РФ (истребители-бомбардировщики и боевые вертолеты) приходилось, по подсчетам западных специалистов, проводивших по заказу Пентагона исследование второй чеченской войны, более 80 процентов от всех огневых операций российской армии, на артиллерию — от 15 до 17 процентов.

Артиллерия в подавляющем большинстве случаев применялась для непосредственной стрельбы на ближние дистанции. Запретных целей (жилые дома, школы, больницы, рынки) у военных не было, о чем свидетельствуют многочисленные сообщения российских и международных правозащитных организаций. И не только они. Вот, например, что написано на главной странице сайта государственного музея  «Мемориальный комплекс славы имени А. А.Кадырова»:  «Была уничтожена практически вся промышленная, жилая и транспортная инфраструктура. Более 80% жилых зданий в центральной части и микрорайонах <Грозного> были разрушены полностью или не подлежали восстановлению. 

Газопроводы, водопроводы, электросети и канализация прекратили свое существование как единая система. Школы, больницы, вузы и учреждения культуры оказались в состоянии руин…»

Такая тактика привела к колоссальным жертвам и сопутствующему ущербу для гражданского населения, но зато позволила радикально (по сравнению с первой чеченской войной) минимизировать потери среди российских военнослужащих.

Для боевых операций в горах были задействованы элитные и специально обученные для проведений таких операций подразделения. Бои за контроль над ключевыми горными ущельями целенаправленно велись именно в зимнее время, когда передвижения чеченских боевиков легко можно было обнаружить с воздуха, а леса не могли служить укрытием.

Кроме того, впервые в истории России были в разы увеличены боевые выплаты и предоставлены дополнительные социальные льготы военнослужащим, в первую очередь контрактникам, сделавшие войну привлекательным способом заработка.

Но был еще один фактор, который куда серьезнее повлиял на «возрождение российской армии» в Чечне, чем проигрыш в первой кампании. Это конфликт в бывших странах Югославии и вмешательство в него сил НАТО. Уже тогда западные военные аналитики с тревогой говорили о том, что вторая война в Чечне стала своеобразным «полигоном», на котором Россия отрабатывает возможные сценарии не столько подавления локальных внутригосударственных конфликтов, сколько полноценных будущих войн с внешним противником.

«В российской концепции национальной безопасности 1997 года внутренние и локальные конфликты были определены как основные угрозы государству. Крупномасштабное наземное нападение на Россию считалось крайне маловероятным. Однако <…> конфликт на Балканах в сочетании с новой миссией НАТО по проведению операций за пределами своей зоны боевых действий побудил Россию изменить свою военную доктрину, — писал известный индийский военный эксперт, генерал-майор в отставке Гагандиб Бакши, сравнивавший российскую “контртеррористическую операцию” в Чечне с аналогичными операциями по подавлению сепаратизма в Джамме и Кашмире, которые проводили вооруженные силы Индии. — Эти <…> доктринальные изменения, по-видимому, повлияли на решение России “конвенционализировать” конфликт в Чечне… Война в Чечне — это не конфликт низкой интенсивности <как контртеррористические операции в Джамме или Кашмире>. Это полномасштабное военное вторжение,  <в котором Россия> перешагнула через международное осуждение и перевела конфликт в формат жесткой, классической войны, где законы мирного времени и стандарты прав человека больше не берутся в расчет…»

Символом такого «ответа России» стал Грозный, который ООН в 2003 году признала самым разрушенным городом на планете со времен Второй мировой войны.

От НКВД до ФСБ

29 февраля 2000 года генерал-лейтенант Геннадий Трошев, заместитель командующего Объединенной группировкой войск на Северном Кавказе, объявил об успешном завершении собственно военной фазы операции. За пять месяцев под контролем российской армии оказалась вся равнинная и значительная часть горной Чечни. При этом почти все крупные населенные пункты в республике были разрушены российской авиацией и артиллерией (за исключением Гудермеса, который влиятельный чеченский клан Ямадаевых — боевиков, перешедших на сторону Москвы, — сдал без боя). Из Чечни бежала почти половина проживавшего в республике населения – около 400 000 человек. В России этих людей после взрывов домов никто не ждал. Поэтому от войны чеченцы спасались в соседней Ингушетии либо с огромным риском перебирались через горы зимой в Грузию.

Крохотная Ингушетия приняла на себя большую часть беженского потока — 240 тысяч человек. Ни разместить на своей территории достаточное количество палаточных городков, ни прокормить такое количество людей ингуши не могли. Сотни тысяч чеченских беженцев месяцами не получали регулярного горячего питания, хлеба или государственных продуктовых пайков из-за задержек финансирования из федерального центра. Избежать массового голода удалось только благодаря международной гуманитарной помощи. Именно тогда и начался исход жителей Чечни в Европу и другие страны, положивший начало многочисленным чеченским диаспорам за рубежом (до войны существовала только одна чеченская диаспора — в Иордании).

А для российского руководства начинался новый, не менее важный этап — удержание контроля над занятой территорией в условиях партизанской войны.

Западные военные эксперты предсказывали, что Россия столкнется с проблемами на этом этапе, так как «никогда не разрабатывала доктрину ведения затяжных кампаний против повстаннцев, что стало одной из главных причин поражения в первой чеченской войне».

Соответствующей доктрины у тогдашней России действительно не было. Но был советский опыт подавления в 40-х годах прошлого века мощных партизанских движений в Западной Украине (Украинская повстанческая армия — УПА) и в странах Балтии («Лесные братья»). Именно тогда НКВД/МГБ выработали методы, которые позже стали классикой советской контргерильи (борьбы с партизанским подпольем). Военно-чекистские операции (зачистки), фильтрационные лагеря, насильственные исчезновения, секретные тюрьмы, пытки с целью получить информацию либо склонить к тайному сотрудничеству, принцип коллективной ответственности, чтобы лишить партизан «кормовой базы» — поддержки населения, и даже амнистии как фактор раскола партизанского движения, — все эти тактики буквально с первых дней активно использовались в ходе второй чеченской кампании. А главную «скрипку» в этой войне играли вовсе не военные, а спецслужбы, что оказалось полезным «уроком» при анализе неудач первой войны в Чечне. Как только закончилась фаза по восстановлению контроля российской армии над большей частью Республики, военные генералы были отодвинуты, а стратегическое руководство перешло к ФСБ. С 2001 года Объединенную группировку войск возглавляли либо действующие, либо бывшие представители спецслужб, формально перешедшие на службу в МВД.

Именно тогда Игорь Гиркин и подобные ему оперативники ФСБ развернули на территории Чечни свою деятельность, свидетельства о которой «публиковать нельзя» даже спустя почти 30 лет.

«Остальных без суда…»

По хроникам нарушения прав человека, которые Правозащитный центр «Мемориал» вел с начала второй чеченской войны, российский правозащитник Александр Черкасов смог не только установить день, когда Гиркин встречался со своим агентом около села Мескер-Юрт, но и последовавшие после его доклада начальству «спланированные и организованные» события, которые сам автор в своем рассказе опустил.

Ранним утром 15 ноября 2000 года федеральные военнослужащие провели в Мескер-Юрте «зачистку» — так жители Чечни называли войсковые операции в населенных пунктах республики. Проходили они всегда по одному сценарию: большое количество военных в масках и на бронетехнике со скрытыми номерами и без опознавательных знаков блокировали село или городской район, врывались в дома, проводили обыски, часто разграбляя прямо на глазах владельцев их имущество (ювелирные украшения, одежду, женское белье, посуду, ковры и тому подобное). Но главное: они без каких-либо официальных оснований массово увозили в неизвестном направлении жителей этих домов. Задержанных доставляли во временные центры содержания, по сути — в «секретные тюрьмы», где с ними проводились так называемые «форсированные допросы». То есть допросы с применением пыток.

Насилию подвергали абсолютно всех задержанных, независимо от возраста и пола, при том, что по большей части это были «случайные» (терминология Гиркина) жертвы, и через несколько дней их отпускали, нередко — за выкуп, собранный родственниками.

Но часть людей после зачисток пропадала бесследно.

15 ноября 2000 года в ходе войсковой операции в Мескер-Юрте в числе задержанных жителей села оказались Ильяс Гачаев, Шамиль Яшуев, Адам и Эмеди Солтамурадовы. Большинство мескер-юртовцев в последующие дни были отпущены военными, но эти четверо мужчин домой никогда не вернулись, пополнив список насильственно исчезнувших, который в Чечне исчисляется тысячами людей.

Точных данных о жертвах насильственных исчезновений в ходе второй чеченской войны никогда не было — и нет до сих пор. Ни российские, ни чеченские власти такие подсчеты не проводили. Их вели правозащитники — насколько им позволяли их скромные ресурсы. В самом начале войны, когда МВД РФ еще отчитывалось о своих результатах, статистика выглядела так: только за первые 5 месяцев военной кампании в Чечне были задержаны 5500 человек. Только за первые два года второй чеченской войны правозащитный центр «Мемориал» задокументировал бесследное исчезновение более 1250 задержанных чеченцев. А местные жители обнаружили в Чечне не менее девяти крупных захоронений и несколько десятков отдельно прикопанных тел исчезнувших жителей республики. Тела имели признаки не просто пыток, а изощренных истязаний: срезанные скальпы, отрубленные фаланги пальцев, отрезанные уши, содранная с еще живого человека кожа, выколотые глаза, перерезанное горло, переломанные кости и почти на всех трупах – следы «расстрельных» выстрелов.

В селе Старые Атаги тела похищенных жителей нашли во время чистки совхозного канала. Экскаватор зацепился за стул, к которому был прикручен веревками труп молодого чеченца. Его еще живым привязали к стулу и расстреляли как мишень. А потом прикопали прямо вместе со стулом.

Были случаи, когда тела или даже еще живых людей скидывали с военных вертолетов в Грозненское море и чеченские реки. Так, 1 апреля 2000 года жители приграничного ингушского села Аршты видели, как военный вертолет, покружив над рекой Асса, скинул в воду человека. Труп выловили и позднее его опознали как 24-летнего чеченца Рустама Темирсултанова. При осмотре тела судмедэксперт обнаружил во рту убитого молодого человека его собственное вырванное из глазницы глазное яблоко.

Всего по данным «Мемориала» за 10 лет второй чеченской войны жертвами насильственных исчезновений стали от 3 до 5 тысяч чеченцев. При этом правозащитники неоднократно подчеркивали, что своим мониторингом они могли охватить лишь от четверти до трети населенных пунктов республики. И даже в них документирование насильственных исчезновений не было исчерпывающим.

Преступление против человечности

В российском уголовном законодательстве нет статьи «насильственное исчезновение» и, соответственно, не существует ни квалификации такого вида преступного деяния, ни наказания за него. Но много лет назад, 18 декабря 1992 года, наша страна была среди тех членов-государств ООН, которые одобрили резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН 47/133. Предметом этой резолюции была Декларация о защите всех лиц от насильственных исчезновений. В соответствии с ней насильственным исчезновением считается  «арест, задержание, похищение или лишение свободы человека в любой другой форме представителями государства либо аффилированными с ним лицами и последующий отказ признать факт лишения свободы человека и сокрытие его дальнейшей судьбы или местонахождения, в результате чего человек оставляется без защиты закона».

Данная декларация обязывала государства не практиковать и не допускать насильственных исчезновений, квалифицировала насильственные исчезновения как самостоятельное уголовное преступление. Более того, она приравнивала насильственные исчезновения к преступлению против человечности, не имеющему сроков давности, если эта практика  «является масштабной и систематической», а государство отказывается ее признать и не расследует, а также отказывается наказывать виновных.

«Никакие обстоятельства, каковы бы они ни были, будь то угроза войны, состояние войны, внутренняя политическая нестабильность или любая другая чрезвычайная ситуация, не могут служить оправданием насильственных исчезновений», — гласила седьмая статья Декларации.

В 2006 году Российская Федерация кардинально изменила свою позицию по данному вопросу и отказалась ратифицировать подготовленную на основе Декларации Международную Конвенцию о защите всех лиц от насильственных исчезновений. К тому времени Россия фактически официально стала второй после Боснии и Герцеговины европейской страной по числу насильственно исчезнувших граждан. 

Только юристы правозащитной организации «Правовая инициатива» выиграли в ЕСПЧ более 1000 жалоб по делам о насильственных исчезновениях в Чечне.

Недавно, в конце августа, умер приговоренный Гаагским трибуналом к пожизненному заключению за преступления против человечности сербский генерал Радко Младич. Суд признал его виновным в самом массовом убийстве в Европе после окончания Второй мировой войны — резне в Сребренице. Тогда по приказу Младича боснийские сербы убили 8 372 человека — мужчин и мальчиков из семей боснийских мусульман. Но долгое время, пока не были найдены массовые захоронения, не были эксгумированы и идентифицированы останки, эти восемь с лишним тысяч человек считались насильственно исчезнувшими. Всего же во время конфликта на территории бывшей Югославии жертвами насильственных исчезновений стали более 40 000 человек.

И совсем не случайно то, что Россия до сих пор не признала факт резни в Сребренице геноцидом, а МИД России выразил по поводу смерти Младича официальные соболезнования семье военного преступника.

Поселок «Здоровье»

В начале 2001 года среди жителей Чечни распространилась информация о мертвецах в заброшенном дачном поселке «Здоровье», расположенном в одном километре от главной российской военной базы в Чечне — Ханкалы. Ханкалу (примерно 5–7 км от Грозного) российские военные взяли под контроль в декабре 1999-го года, а с января 2000-го там стал дислоцироваться штаб объединенной российской группировки по проведению контртеррористической операции — так официально в России называли вторую войну в Чечне. С этого момента поселок «Здоровье» обезлюдел, местные жители опасались в него даже заезжать, чтобы не нарваться на российских военных. Но в начале февраля семья Адама Чимаева, бесследно пропавшего после задержания в декабре 2000 года, за деньги получила от российского военного информацию о том, где находится тело их похищенного родственника: этот военный указал на поселок «Здоровье». Отец Чимаева, рискуя жизнью, смог пробраться в поселок и действительно нашел около одного из дачных домиков тело сына со следами пыток и тремя огнестрельными ранениями в грудь. Отец смог вывести и похоронить Адама, заплатив еще 3000 долларов российским военным. С этого момента по Чечне и пошел слух о десятках убитых людей, брошенных в поселке «Здоровье».

Преодолев страх перед жуткой Ханкалой, в конце февраля еще три семьи нашли в поселке тела своих пропавших во время зачисток близких. После этого информация об  массовом захоронении получила, наконец, широкую огласку. Сотрудники «Мемориала» тщательно документировали  события, опрашивали родственников пропавших без вести, проводили фотофиксацию состояния найденных тел и совместно с международной правозащитной организацией  «Human Rights Watch» подготовили подробный доклад  «Грязная война: исчезновения, пытки и внесудебные расправы». Эту историю отслеживали российские СМИ, в частности,  «Коммерсант», и  «Радио Свобода». Правозащитная организация  «Правовая инициатива» позже представляла в Европейском суде по правам человека интересы жителей Чечни, которые обратились с жалобой на российское государство, отказавшееся расследовать это страшное преступление.

При этом технически никакого массового захоронения в поселке «Здоровье» не было. Больше всего это было похоже на свалку, только вместо мусора сюда привозили и сбрасывали трупы запытанных чеченцев. Под воздействием погодных условий, при огромном количестве бездомных голодных собак незахороненные останки приходят в неидентифицируемое состояние гораздо быстрее, чем в братской могиле. Всего в поселке «Здоровье» представители российской прокуратуры, возбудившие дело после разразившегося скандала, нашли около 60 тел мужчин и женщин. Почти все они были одеты в гражданскую одежду. Руки и ноги многих  связаны проволокой.

У большинства — огнестрельные ранения, произведенные почти в упор в живот, грудь или голову. Фото и видеозаписи, сделанные судмедэкспертами, зафиксировали у найденных в «Здоровье» трупов разные стадии разложения — от одного года до нескольких недель.

То есть, по сути, дачный поселок к тому моменту уже несколько месяцев являлся местом, куда выбрасывали мертвые тела.

Сразу после того, как о страшной находке написали журналисты, российские власти оцепили и закрыли от гражданских это место под предлогом того, что поселок якобы заминирован боевиками. Найденные трупы власти поначалу вывезли и выложили для опознания в полуразрушенном ангаре на базе МЧС в Грозном. За две недели было опознано почти 30 человек. Все эти тела принадлежали людям, которые ранее были задержаны военными, а затем исчезли. В отношении как минимум пяти опознанных мужчин имелись доказательства того, что после задержания они были доставлены на военную базу «Ханкала» живыми.

Последними среди тех, кого удалось опознать, были три женщины — жена чеченского судьи Саида-Альви Лулуева Нура и две ее двоюродные сестры, Марха и Раиса Гакаевы. Как следует из решения ЕСПЧ по делу  «Лулуев и другие против России», 3 июня 2000 года женщины пошли на рынок в Грозном и попали под «зачистку». Российские военные подъехали к рынку на БТРе, «Урале» и внедорожнике УАЗ, все были в камуфляже и масках. Задержали несколько человек, преимущественно женщин, надели задержанным на головы мешки, закинули в  «Урал», и с тех пор о судьбе Нуры, Мархи и Раисы ничего не было известно. Представители власти — от республиканской прокуратуры до МВД и ФСБ — утверждали, что в списках задержанных эти женщины не значатся. Когда их нашли в поселке «Здоровье», их тела уже подверглись сильному разложению — но на головах женщин сохранились мешки, возможно, те самые, которые им надели во время задержания на грозненском рынке.

После идентификации Нуры Лулуевой и ее сестер российские власти приняли решение срочно похоронить остававшиеся еще не опознанными тела в братской могиле на окраине кладбища села Пригородное.

Останки Ильяса Гочаева и братьев Эмеди и Адама Солтамурадовых, которых военные увезли 15 ноября 2000 года из Мескер-Юрта после полученной от опера ФСБ Игоря Гиркина оперативной информации, были идентифицированы родственниками уже после этих стремительных похорон в Пригородном — по фотографиям внешнего осмотра тел, сделанных судмедэкспертами. На этих фотографиях зафиксированы тела, как их нашли в поселке «Здоровье», — в одежде и со связанными за спиной руками. 

Тело Шамиля Яшуева не опознали, однако на одном из обглоданных собаками трупов была куртка, похожая на ту, в которой Яшуева военные забрали из дома.

21 августа 2001 года в интервью новостному агентству «Интерфакс» прокурор Чеченской Республики Владимир Чернов заявил: «Не имеется показаний свидетелей, подтверждающих тот факт, что федеральные войска несут ответственность за данные убийства, и поэтому главной версией, которой придерживаются органы следствия, является версия об организации данного массового захоронения чеченскими боевиками».

Массовые перезахоронения

Скоропостижное перезахоронение неопознанных трупов из поселка «Здоровье» Владимир Чернов объяснил отсутствием в Чечне условий для хранения тел. Также он заявил, что «собранных материалов более чем достаточно для любой будущей идентификации, какой бы сложной она ни оказалась». При этом следователи прокуратуры не сохранили одежду, в которой были найдены тела, а вещественные улики, которые бы способствовали расследованию обстоятельств их гибели, даже и не собирали. Они не  провели патолого-анатомические исследования, то есть не установили причины смерти этих людей и их прижизненные травмы. Судмедэксперты не сделали рентгеновские снимки зубов трупов, не зафиксировали скелетные аномалии, не извлекали из тел пули, не взяли образцы тканей и костей для анализа ДНК. То есть представители власти сделали буквально всё, чтобы эти тела никогда не были идентифицированы, а их убийцы — установлены и привлечены к ответственности.

Останки более 30 человек из дачного поселка «Здоровье» по сей день лежат неопознанными в братской могиле в селе Пригородное.

Долгое время поиском и фиксацией массовых захоронений в Чечне занималась неправительственная организация «Миротворческая миссия имени генерала Лебедя». По сведениям ее бессменного руководителя, до недавнего времени члена Совета по правам человека при президенте РФ Александра Мукомолова, за 10 лет — с 1999 по 2009 годы — на территории Чечни было выявлено 119 мест массовых захоронений, в которых могут находиться останки примерно 1500 человек. Это тела не только жертв насильственных исчезновений, но и пропавших без вести российских солдат, а также погибших под бомбежками и обстрелами мирных жителей. 

Большинство из этих захоронений до сих пор не раскопаны. Вскрываются братские могилы только если они мешают строительным планам чеченских властей.

Тогда обычно скелетированные останки (слишком много лет прошло) выкапывают, вырывают подходящую по размеру яму и воссоздают массовое захоронение в другом месте. Перезахоронение без опознания жертв тяжких преступлений стало в республике обычным явлением.

Много лет власти — и российские, и чеченские — говорят одно и то же: в Чечне нет лаборатории по идентификации останков, а в России нет достаточного количества специалистов, поэтому эксгумировать тела из массовых захоронений не представляется возможным.

На самом деле создание инфраструктуры для идентификации тел погибших, в первую очередь, российских солдат, началось в России еще в 1995 году. Огромный вклад в это дело внесли американские военные, помогая российским коллегам из Минобороны осваивать современные методы идентификации, снабжая их знаниями и необходимым лабораторным оборудованием для проведения ДНК-анализа.

США были в этом смысле мировым «пионером». Именно американские гражданские специалисты — антропологи, судмедэксперты и криминалисты — сыграли ключевую роль в расследовании преступлений военных диктатур в странах Латинской Америки. Американские эксперты, только уже из ФБР, стали ключевым звеном в создании самой продвинутой в мире системы эксгумации и идентификации останков из массовых захоронений в странах бывшей Югославии. Тот же Александр Мукомолов в своих выступлениях и экспертных комментариях регулярно приводил опыт Боснии и Герцеговины как мировой эталон в сфере организации поиска пропавших без вести, эксгумации массовых захоронений и ДНК-идентификации жертв вооруженных конфликтов. И предлагал использовать этот опыт в Чечне, потому что, как и в Боснии и Герцеговине, в этой маленьком российском регионе осталось после двух войн очень много массовых захоронений.

Россия тоже использовала американскую помощь и американский опыт в 2008 году, сразу после пятидневной войны в Грузии. Тогда более 100 российских судмедэкспертов были командированы на территорию Южной Осетии. Вместе с ними бортами МЧС была переправлена передвижная лаборатория с оборудованием, необходимым для идентификации большого количества тел. Российские власти на весь мир заявляли о 1500–2000 погибших за пять дней войны мирных жителях Южной Осетии, пытаясь обвинить грузинские власти в геноциде. 

Однако на деле жертв этой войны со стороны Южной Осетии оказалось в 10 раз меньше (162 человека). И никакой необходимости, кроме чисто пропагандистской, задействовать такое количество судебных медиков в той ситуации не было.

За два месяца до войны в Грузии — в июне 2008 года — в Ленинском районе Грозного рядом с христианским кладбищем было найдено одно их самых массовых захоронений в Чечне. Только по приблизительным подсчетам там было около 800 тел. Еще одно захоронение с несколькими сотнями трупов было обнаружено в июле 2008 года у села Горячеисточненская Грозненского района. Но российские власти в лице руководителя следственного комитета по ЧР Виктора Леденева отказались проводить эксгумацию. Такое решение чиновники объяснили отсутствием в России специалистов и необходимой судебно-медицинской инфраструктуры. Но даже прежний Уполномоченный по правам человека при главе Чечни Нурди Нухажиев неоднократно публично высказывался об истинных причинах этой  «политики сокрытия»:  «Именно Минобороны оказывает всяческое противодействие <созданию> межведомственной комиссии по установлению похищенных и пропавших без вести граждан, а также созданию на территории Чеченской Республики лаборатории по идентификации эксгумированных тел…»

Свобода в обмен на опасность

Борьба с терроризмом была главной объявленной целью и поводом для второй чеченской кампании, которую российские власти упорно называли контртеррористической операцией, а не войной. Тогда это больше был казуистический правовой прием, чем жесткая, законодательно закрепленная установка. Юридически официальное введение военного положения в Чечне нужно было согласовывать с парламентом (тогда независимым от исполнительной власти) и, кроме того, соблюдать правовые последствия и международные обязательства (в первую очередь Женевские конвенции), ратифицированные российскими властями.

Но в сентябре 1999-го российское общество эти тонкости не волновали, а волновала, в первую очередь, безопасность. Именно так — «свободы в обмен на безопасность» — политологи и эксперты потом назовут общественный договор, который новый премьер Владимир Путин предложил российским гражданам. И те его охотно приняли.

Западный мир поначалу жестко критиковал российские методы борьбы с чеченскими террористами. У самих же боевиков от таких методов  «контртеррористической борьбы» только прибывало новобранцев. Ничем не ограниченная жестокость военных и спецслужб стала одной из причин такого явления, как  «шахидки», — когда вдовы и сестры убитых чеченцев после минимальной психологической и идеологической обработки становились «живыми бомбами».

Но 11 сентября 2001 года боевики террористической организации «Аль-Каида» совершили самый страшный в истории США теракт. И первым, кто позвонил президенту США Джорджу Бушу и принес соболезнования, был Владимир Путин. В разговоре с Бушем Путин подчеркнул, что Россия уже два года защищает в Чечне цивилизованный мир от террористической исламистской угрозой.

С этого момента отношение Запада к чеченской войне стало меняться. Одиозные чеченские боевики — Басаев, Хаттаб, Умаров и возглавляемый ими «Имарат Кавказ» — были внесены в американские списки террористов и террористических организаций. Запад окончательно отказался от мысли о создании отдельного международного трибунала по Чечне. А после того, как Путин открыл воздушное пространство России для самолетов НАТО и не возражал против создания военных американских баз в странах Центральной Азии, ставших плацдармом для войны союзных сил сначала в Афганистане, а потом в Ираке, вторая чеченская война стала рассматриваться международным сообществом как один из фронтов «глобальной войны с международным терроризмом».

Что на самом деле объединяло западные страны и Россию в этой «глобальной войне», так это военные преступления. Каждый раз в ответ на обвинения в нарушении прав человека в Чечне Россия ссылалась на худшие практики США и их союзников — печально известные тюрьмы Гуантанамо и Абу-Грейб, секретные тюрьмы ЦРУ в Европе, неизбирательные бомбардировки и многочисленные жертвы среди мирного населения в Афганистане и Ираке.

Но если действительно сравнить ту же Америку и Россию в плане обеспечения безопасности граждан от терактов (именно этим оправдывали власти обеих стран свои военные преступления), то окажется, что борьба с терроризмом никогда не была для российских властей приоритетом.

События 11 сентября перетряхнули всю национальную систему безопасности США и заставили реформировать ее так, что за четверть века ни одна террористическая организация не смогла и близко повторить «успех» Усамы Бен Ладена. В России же, несмотря на всю военную мощь, которую она обрушила на Чечню, теракты стали регулярной практикой. «Норд-Ост» — в 2002 году. Нападение на Ингушетию и захват школы в Беслане — в 2004-м, нападение в Нальчике — в 2005-м и бесчисленное количество подрывов заминированных машин, гражданских и военных зданий, госпиталей, рынков, самолетов, метро…

Каждый раз эти теракты российские власти использовали для абсолютизации президентской власти и усиления спецслужб. Но не с целью эффективной борьбы с террористами, а для подавления очагов политического и гражданского несогласия в стране.

Только к 2013-му году — в канун Олимпийских игр в Сочи — российским спецслужбам удалось, наконец, стабилизировать ситуацию на Кавказе, и во многом этому способствовала международная обстановка. Когда террористическая организация ИГИЛ, созданная выходцами из иракских спецслужб Саддама Хусейна, захватила часть Ирака, а затем и Сирии и объявила о создании исламского халифата, туда потянулись радикалы и фанатики со всего света, включая Северный Кавказ. И российские спецслужбы просто открыли им границу.

Два года назад, в марте 2024 года, последователи «ИГИЛ» ворвались в концертный зал «Крокус-сити», устроили стрельбу и подожгли здание. Погиб 151 человек, более 600 пострадали. Иностранные спецслужбы предупреждали ФСБ о готовящемся теракте. Но в России теперь террористами считаются украинцы, а не игиловцы. За три дня до теракта, 19 марта, российское руководство публично назвало о эти предупреждения «откровенным шантажом со стороны западных стран» и попыткой дестабилизировать российское общество. В соответствии с этой политической установкой ФСБ не предприняла никаких действий по предотвращению теракта.

Теракт в «Крокус-сити» произошел в условиях тотальной немоты российского общества. Больше негде и некому теперь задавать власти неудобные вопросы — что случилось с общественным договором, заключенным в сентябре 1999-го года, когда граждане обменяли свои свободы на безопасность? А случилось с ним вот что: методы террора, отработанные в Чечне, фактически являются теперь основным инструментом государственной политики России, как внешней, так и внутренней. Фильтрационные практики — насильственные исчезновения, секретные тюрьмы, пытки и внесудебные казни — стали основным методом  «приведения к лояльности» гражданского населения и активно применялись после аннексии Крыма, а затем во всех украинских областях, которые российской армии удалось занять в первые месяцы войны. А в самой России, по данным правозащитников, практика так называемых «краткосрочных насильственных исчезновений» вышла за пределы Чечни и получила распространение уже по всем регионам страны.

Статьи Анны Политковской, если в них заменить «чеченцев» на «украинцев», Новые Алды и Катар-Юрт на Бучу, Изюм или Херсон, а Грозный, Комсомольское, Аргун, Шали на Мариуполь, Бахмут, Харьков или вот прямо сейчас — Киев, сегодня можно считать абсолютно актуальными и абсолютно пророческими.

Текст подготовлен совместно с гражданской инициативой  «Проект памяти», в которую входят российские юристы, правозащитники и исследователи, чьи действия направлены на изучение темы насильственных исчезновений людей и сохранение исторической памяти.