В романе несколько сюжетных линий, связанных, но почти не пересекающихся. Они объединены временем (TikTok уже популярен, но пандемии и войны не наблюдается) и местом — депрессивным городком между Саранском и Нижним Новгородом. Костя — солевой наркоман, завязший в илистом дне жизни. Денег взять неоткуда, из квартиры всё вынесено, здоровье отчаянно сбоит. Книга физиологична и отбивает желание прикасаться к наркотикам покруче, чем «Реквием по мечте».

Отчаявшаяся после смерти мужа и находящая утешение в религии мать отдает Костю на лечение в скит священника-раскольника отца Арсения. Атмосфера там напоминает военный монастырь со средневековыми ценностями и высокодуховной опричной гопотой. Есть риск, что вместо наркозависимости Костю вылечат от жизни. Побег опасен, но страшно и оставаться у целителей пленником-рабом. Тем более, что конфликт взбунтовавшегося батюшки с РПЦ обостряется и может закончиться кровью.

Сестра Кости Катя знает, куда он попал, но у нее своих проблем по горло. Накалено давнее противостояние с матерью, которая не одобряет Катин образ жизни и ее парня Алексея. На общем фоне тот смотрится хорошо — сдержаннее (ему за 30, Кате — 20 с небольшим), доброжелательнее, без патриархальных установок. Алексей считает себя последним настоящим художником-митьком. Поэтому, якобы, и перебрался в городок подальше от соблазнов арт-капитализма.

Катя кажется противоположностью брату. Там, где он бежит или прячется, она принимает вызов и дает отпор. Дерзкая, эпатирующая местную публику выбритой головой, она ищет соратников для борьбы с консервативным и грубым миром взрослых. Но подходит ли для ее мини-армии Алексей, который на агрессию среды отвечает мягкостью? Да и какие бойцы из его богемных друзей, увязших в провинции и вечно причитающих о том, что близорукая судьба не разглядела их неземной талант?

С этой линией смыкается сюжет про MC Мороза, 30-летнего рэпера. Годами он пьет и бьет в одну точку, но не пробил даже щелочки, в которую можно хотя бы подглядеть за успехом. А реальность уносится в будущее — в ютубы и тиктоки, где востребовано нечто совсем другое. Оттуда напомнят, что если не преуспел до 30-ти, значит, дело швах. Попробуй наскрести еще немного силенок, когда « кажется, что все наши действия пережевывает болото». Или пора повзрослеть и принять поражение? Боков точно передает присущий миллениалам вайб «потерянного поколения», которому не дали раскрыться.

С задержкой в повествование вступает капитан Бурда — полицейский и бандит в одном флаконе с пацанско-воровскими ценностями. Его линия начинается в духе чернушных фильмов, но получает неожиданное развитие за счет персонажа, которого в «Анархистах» вообще не должно было появиться. Он подвергнет мировоззрение капитана испытанию. У Бурды, всегда агрессивно защищавшегося от мира, теперь есть ахиллесова пята. Сможет ли он уцелеть в опасной игре, которую сам же и затеял?

«Анархистов» хочется читать не отрываясь. Книга цепляет прежде всего узнаваемостью. С героями романа каждый наверняка встречался в жизни. Их переживания рифмуются с чувствами друзей или родителей — да и со своими собственными. Уже пролог — мифическая история краев, где разворачиваются события, — задает роману эпический масштаб.

Из смеси разговорного и книжного языков с вкраплениями фольклорных нот складывается оригинальный стиль «Анархистов».

И сюжет, и действующие лица гораздо менее важны, чем отношения, которые они выстраивают друг с другом.

С первых страниц возникает ощущение враждебности мира, которое только укрепляется по мере чтения. Оно слышится в шепоте «невидимого злого демиурга»: «Получил, Морозов?! Так тебе! Так!» или реплике о фруктах из теплых краев: «Мухоморы тоже среди грибов всех красивше». Метафорой оказывается и железная дверь в квартире: из-за такой хочется и послать, и поугрожать, а с деревянной — жди вторжения.

В тревожной фантазии Морозова появляется даже фольклорное существо Вытыркай, намерения которого, естественно, недобрые. Выходит, мир враждебен издревле, и знание об этом передается от поколения к поколению. Социум пытается соответствовать. Жители рабочего поселка на окраине городка выгораживают «своих» наркозависимых, а таких же «городских» «мажоров»-больных считают виновниками, ставя в один ряд с барыгами.

Границы между людьми выстраиваются инстинктивно. «Враги» появляются на ровном месте — причем лепятся из тех, кто по всему должен быть союзником. В «Анархистах» особое внимание уделяется именно инстинкту — той естественности, с которой множатся неоправданные рознь и насилие. Скажем, возмездие обрушивается и на преступников, и на их жертв.

Конфликты Кати с мамой — сборник стандартных упреков и манипуляций: Мама: «Такими хорошими детками вы были, добрыми, ласковыми... А выросли — ни то ни се. Хорошо, что отец раньше помер, не увидел, какие вы стали». Дочь: «Другие матери, они ведь, знаешь, и доброе слово сказать могут». Мама: «А вы того заслужили, доброго слова-то? Я из-за вас всю жизнь горб гнула... Один наркоман, вторая — сука гулящая! Зачем я вас только рожала!»

Речевые шаблоны куда агрессивнее, чем то, что герои силятся выразить. Вместо точной передачи смысла — хлесткие удары словами. Грубые конструкции трансформируют и роли собеседников — близкие оборачиваются теми, кто «смотрит, как на врага», а с врагом разве объяснишься?

Та же казарменная жесткость — в воспитании. Мать Кати, конечно, объясняет педагогическую неудачу тем, что отец избаловал дочь. Это один из типичных страхов советских родителей, которые как огня боятся захвалить ребенка и не верят в силу позитивной мотивации.

«Ходит человек по земле гордый и важный, - а только и остается от него, что обмоченные портки, — объясняют Косте в скиту надзиратели-воспитатели. — Не человек ты еще, а пока только комок глины... Человека из тебя только предстоит вылепить». Через обращение к глубинному православию Боков показывает укоренившееся в народной культуре брезгливое отношение к бренной и греховной плоти. С ней надлежит нещадно бороться, чтобы продраться к подлинному «сверхчеловеческому» образу, — правда, борьба эта обещает быть вечной.

«Старая школа» тоже предпочитает выращивание из ребенка «правильного человека». Физическое и психологическое насилие над сопротивляющимся материалом — часть стахановской работы, но и форма закалки. Во враждебном мире лучше поскорее избавиться от уязвимостей. Слабость — привлекательная приманка.

В мире «Анархистов» сильный непременно падающего подтолкнет, чтобы дальше со смаком втоптать в грязь. У самых жестких героев книги как будто есть встроенный счетчик для вычисления места в житейской иерархии. Подавление и обесценивание человека там, где «можно», позволяют занять более высокую позицию и сохранить контроль над положением, а заодно отыграться за собственные унижения от более сильных.

Молодые персонажи страдают от сурового порядка старших, но и сами инфицированы недоверием и коммуникационной агрессией. Есть риск, что и в мире их детей искомые близость и солидарность останутся дефицитным товаром. Сразу два важных героя — сироты. Это не про Катю, но и она выглядит как «беспризорник из “Республики Шкид”». Россия у Бокова — страна сирот, но и родители смотрятся не менее осиротевшими.

Еще сквозной образ — болотистые почвы, на которых стоит городок. Ни на близких, ни на сограждан опереться не получится. Силы уходят на одинокое сопротивление среде. Восстановить их сложно — на редких кочках сочувствия долго не простоишь. «Анархисты» фиксируют типичный конфликт отцов и детей, но показывают и его современную горячую точку — разрыв в представлениях о коммуникации.

В публичном поле он выражается в рассуждениях зрелых людей о современном «поколении снежинок» и бесчисленных шутках на тему: «Решил проработать травмы с родителями — приобрел несколько новых». Это общемировой тренд, идущий вкупе с массовым интересом к психологии и попытками выработать новую этику. Но в русскоязычном поле у него своя специфика. С 2022-го в медиа часто говорят о непроработанном прошлом, а перед глазами длинный список последствий пренебрежительного отношения к коллективным травмам ХХ века.

Тенденции на проработку своих и общественных травм смешались. При ближайшем рассмотрении оказалось, что структурно они похожи, а макро- и микро-уровни поддерживают друг друга. Работа с персональными травмами — это еще и попытка осмыслить то, как коллективные травмы прошлого преломились на повседневном уровне.

Это одна из поколенческих утопий миллениалов и старших зумеров, манифестом которой вполне могут быть «Анархисты». Роман Бокова — не первая книга на эту тему. Но можно предположить, что, когда поколения 20- и 30-летних писателей громче заявят о себе, их станет значительно больше.

Еще одна черта «Анархистов», которая, скорее всего, получит продолжение в литературе ближайших лет, — прямота. Кое-что из месседжа книги проговаривается открытым текстом. Остальное — чуть прикрыто, но лежит на видном месте. Художественной прямоты обычно стесняются: говорить «в лоб» избегают, как будто смысл, лежащий на поверхности, помешает свободной интерпретации и не допустит читателя к глубинным слоям текста.

Но, по крайней мере, текстам о травмах прямота к лицу. Например, потому, что долго их было принято заметать под ковер и «не делать трагедию», «само рассосется». А в итоге на коллективном уровне широкого разговора и не хватило. Непроговоренность в обществе, да и в семьях так раздражает, что хочется не допустить ее хотя бы в текст.

А еще изящно зашифрованное высказывание — элемент игры или упражнение в мастерстве. Для игр тема пока слишком острая. Впрочем, важно подобрать точные и выразительные слова: тогда получится откровенный разговор. Их мало — пусть будут хотя бы в книжках. Для начала.