«Такая великая Россия, а президент нас не слышит»

«Я никого уже не боюсь, я уже всё потеряла»

Со Светланой мы созваниваемся по видео после несколько неудачных попыток — в Курске, где она теперь живет, глушат связь. Первые секунды нашего разговора слышно, как где-то рядом работает телевизор. Потом Светлана его выключает. О ее ноги трется кот, чуть позже она расскажет и его историю.

Светлана родом из Коренево, это поселок в 40 километрах от Суджи и в 25 километрах от границы с Украиной. ВСУ в 2024 году не смогли полностью его захватить — лишь подошли к окраинам. Но жителям от этого не легче — многие потеряли дома из-за обстрелов.

До оккупации она жила в собственном доме площадью 96 квадратов. Рядом протекала речка, был свой огород. После начала войны Светлана помогала российским военным: в поселке располагалась железнодорожная станция, которую стали использовать для переброски солдат. Светлана готовила им еду и стирала вещи.

И тут же вспоминает, что из-за атак дронов уже тогда погибали ее знакомые.

Весной 2024 года Светлана тяжело заболела и, испугавшись, переписала свой дом на двоих дочерей, разделив имущество на доли. Но, казалось, всё обошлось. В августе 2024 года она съездила с мужем на море, чтобы восстановиться после болезни. В ночь с 5 на 6 августа семья как раз вернулась домой. Где-то вдалеке привычно бабахало. Утром после отпуска Светлана планировала выйти на работу в свою бюджетную организацию, но увидела в местных новостях, что здание, где она трудилась, разбомбили, и не пошла. Они с мужем спокойно отправились в огород: после отпуска как раз нужно было собирать помидоры.

В тот же день к ним неожиданно приехала младшая дочка с внучкой — соскучились, хотели поскорее забрать гостинцы, которые бабушка с дедушкой привезли с моря. Светлана, узнав о гостях, бросила ведро с помидорами в огороде, побежала накрывать на стол.

— Отдали подарки, сидим, чай пьем. Звонит соседка: «Тетя Света, уедьте на два часа. Не спрашивайте, я не знаю, почему». А у нее родня в полиции работает. Мол, Сережа позвонил: говорит, надо уехать, я тоже уезжаю. Ну, мы с детьми и поехали. Ничего не взяли, как в шортах, как в рабочей одежде были — так мы и поехали. Даже помидоры так и не забрали с огорода: ну что там с ведрами случится на своем огороде? Ничего, — вспоминает Светлана.

Семья отправилась к родственникам в Шептуховку — поселок, как потом выяснится, как раз лежал на пути ВСУ. По дороге они услышали громкие взрывы и испугались ехать дальше, повернули обратно в сторону дома.

— Выехали из поселка, видим: летают просто ракеты над головами. Уже не дроны, уже ракеты! Дочь старшая звонит, говорит: мама, уезжайте к нам в Курск, не будьте там. Ну, младшую дочку с внучкой взяли и уехали, — рассказывает Светлана.

10 августа, когда Суджа уже была оккупирована, но в Коренево украинских военных не было, Светлана всё же решила попробовать проехать домой, чтобы забрать хоть какие-то вещи и вторую машину.

— Вот эти ведра с помидорами, которые я собрала 6 числа, я схватила зачем-то. Зашли в дом. У нас две машины были, можно было что-то нагрузить и увезти — но у нас мыслей не было! Муж только телевизор отключил от розетки и положил на пол. Говорит: если будет какой-то прилет, чтоб не упал и не разбился. Вот такие у нас мысли тогда. Я какие вещи накидала в сумку просто: один сапог такой взяла, один такой, туфлю такую. Даже не парные, просто случайные, — вспоминает Светлана.

Дома все эти дни оставались животные: кошка, собака, куры во дворе. 6-го числа, когда по наставлению соседки выезжали «на пару часов», собачку, маленького пекинеса по кличке Тишка, оставили во дворе. Вернувшись 10 августа, Светлана Тишку во дворе не нашла. Забрала только кота Барсика, который был заперт дома. Теперь она показывает мне его в камеру: «Вот он наш, с войны приехал».

Возвращаясь в Курск, Светлана и ее муж подобрали в свои машины пятерых односельчан, которые пытались выбраться из поселка пешком. Она вспоминает, как гнала больше 140 километров в час, потому что в небе было очень много дронов. Муж, наоборот, отставал, потому что останавливался и сажал все новых людей в машину.

В Курске у них была маленькая ипотечная однушка, которую семья собиралась подарить внучке на 14-летие. В итоге им самим там и пришлось жить. Светлане это дается трудно: квартира на пятом этаже, лифта нет, а у нее проблемы со здоровьем, тяжело ходить.

Их дом в Коренево был уничтожен ракетой 10 сентября 2024 года.

—  Нас лишили прошлой жизни, лишили настоящего, лишают будущего. Вся эта политика. У меня папы уже давно нет, 30 лет как умер. Ни одной фотографии не осталось, ни каких-то вещей. Мой дом — это был раньше дом моих родителей, и у меня было там всё.

Светлана в сентябре попросила военных заснять, что стало с ее домом. Также там побывала комиссия для оценки повреждений. За уничтоженное жилье семье пообещали дать сертификат. При этом у одной из дочерей Светланы также был в Коренево дом, и он тоже был разрушен после обстрелов. За него дочь получила сертификат и купила маленькую однушку. В сентябре 2025 года за утраченное жилье в Кореневе семье выдали еще один сертификат, за все 96 квадратов — получилось почти 10 миллионов рублей. Удалось найти неплохой дом под Курском в хуторе Духовец, правда, он стоил 13 миллионов. Светлана использовала сертификат, внесла невозвратные 100 тысяч рублей, а также потратила все накопленные деньги: три миллиона рублей.

Со 85-летней мамой и мужем они переехали в новое жилье. Через восемь дней после оформления сделки из администрации позвонили и сказали, что произошла ошибка, и Светлане дом не положен. Дело в том, что дочка, владевшая долей в разрушенном доме, уже получила сертификат на другое разрушенное жилье — и купила ту самую маленькую однушку. Но сертификат можно получить лишь единожды. И, получается, вот этой однушкой власти и закрыли все свои обязательства перед семьей Светланы. И даже компенсация аренды — 20 тысяч рублей в месяц — им больше не положена: якобы они уже получили всё взамен утраченного.

— Представляете, мы переехали в этот дом 27 сентября, а после 30-го уже уехали. Я ходила и в прокуратуру, и в дирекцию, и к этой Пеньковой (советница губернатора Курской области. — Прим. ред.), которая просто чуть ли не наорала, что так положено, так законно. Нас просто выкинули второй раз из дома. Я инвалид 3-й группы, маме 85 лет, дитя войны. Она сказала, такого не было даже в 1941 году, — рассказывает Светлана и вновь начинает плакать, извиняясь за слезы.

— Раньше мама президента просто боготворила, она на него молилась. Не дай бог я бы сказала что-то против него. Сейчас просто молчит и плачет. 8 месяцев плачет. Как так может президент поступить с людьми? — продолжает Светлана. — Такая великая Россия, а президент нас не слышит. Он в свое время, когда только всё началось, сказал, что за каждый разрушенный дом люди получат сертификат. И даже те, кто боится жить в приграничной зоне, могут уехать, им тоже дадут сертификат. Какое-то время давали нам по 65 тысяч ежемесячно выплатами, но мы же не потратили ни копейки из них. Мы собирали, чтоб купить, доплатить к сертификату. Мы же понимаем, что с такими ценами на жилье даже на те деньги, что дадут за сертификат, мы не купим ничего. Эти накопления и сейчас лежат. И вот президент этой великой России, он нас не слышит. Он нас кинул на произвол судьбы. Я думаю, что просто ему не докладывают. Ну, может, я глупая женщина, может, он знает, может, это он сам специально делает. Но тогда мне хочется, чтобы он на весь мир сказал, что да, это он так россиян бросил. Это он Курск, Белгород, Брянск бросил.

И такая ситуация у многих.

«Я сама пишу президенту, я никого уж не боюсь, я уже все потеряла», — говорит Светлана и показывает на камеру целую стопку бумаг: там ее обращения куда только можно. Она писала и в СК, и в Госдуму, и Президенту, и прокуратуре, и всем партиям…

А еще она вспоминает, что сертификат им отменили ровно после выборов губернатора.

«А наш губернатор… это пиарщик, больше ничего. Он ничего не сделал.

У него только про колобка», — вспоминает Светлана доклад Александра Хинштейна Путину о том, что колобок был родом из Курска. Рассказывал губернатор об этом, как раз когда в Курске жители, оставшиеся без домов, выходили на митинги. Многих тогда очень обидела эта история.

Светлана тоже выходила на митинги. В основном на них суджане плакали и обнимались, встречая знакомых. Подходили друг к другу со словами: «Слава богу, что вы живы». А еще там было много полиции и ФСБ. Так что после митингов женщину пригласили на беседу в прокуратуру. Там ей вручили предостережение, в котором писали о недопустимости экстремистских действий. Подобные предостережения присылали и другим участникам. На этом моменте Светлана начинает говорить чуть тише и поясняет, что эту бумагу спрятала в стопке документов, чтобы муж не увидел.

— Это слово — «экстремизм» — прямо, знаете, поразило меня. Как будто мы не жители России, как будто у нас нет никаких прав, как будто мы ничего не можем, — говорит она.

Еще полицейские звонили ей на работу (офис из разрушенного здания в Судже перенесли в Курск). Тоже угрожали. Начальник отнесся к ситуации Светланы с пониманием, и все же сейчас она уже побаивается выходить на митинги, лишь пытается добиться справедливости бесконечными письмами в разные инстанции.

— Вот даже в автобусах иногда слышу разговоры курян, дескать, понаехали тут из нищеты, жили там у себя в хибарах с земляным полом. Но вот у меня был дом 96 квадратов, из металлочерепицы крыша была, мы собирались второй этаж делать. У меня ремонт был полностью сделан, даже барная стойка была на кухне. Муж баню достроил, у него мастерские были, два гаража, беседка. И мы всё потеряли, — говорит Светлана.

Обычно в таких ситуациях, как у семьи Светланы, власти всё же дают возможность выбрать, за какое жилье получить компенсацию. Но им такого выбора не дали. Семья была бы не против вернуть приобретенную однушку дочери ради большего дома, но курские власти на эти их обращения никак не реагируют. Как считает Светлана, они уже даже не читают ее письма: слишком уж однообразные ответы приходят.

Светлана еще много рассуждает о незаконности происходящего, о ее нарушенном конституционном праве на жилье, о жилищном кодексе и множестве мелких указов губернатора Курской области, которые сама же Курская администрация и нарушает. Все эти формулировки она выучила за два года жизни в однушке со всей семьей.

Муж Светланы работает электриком. Каждый день он ездит в приграничье восстанавливать электричество, которое пропадает из-за обстрелов. И регулярно попадает под украинские атаки. С его слов, многие из тех, у кого целы дома, все же возвращаются в приграничье. Хотя обстрелы продолжаются, погибают люди. Светлана уверена, что жители возвращаются из-за отсутствия должной помощи со стороны властей: кому-то не положены сертификаты, а кто-то не смог найти съемную квартиру в рамках установленных компенсаций за аренду: 40 тысяч для многодетных семей и 20 — для остальных. Также, по крайней мере в Коренево, многие жили за счет своего огорода, скота. Теперь, не получая выплат, они лишились и своего источника пропитания.

В Курске до сих пор иногда раздают гуманитарную помощь, но это случается всё реже и всё в меньших объемах. При этом желающих ее получить почти не убавилось. 

Возвращаться в Коренево после конца войны они не планируют. Сил нет уже что-то строить, восстанавливать.

— До всего этого у меня ни одной седой волосинки не было. А теперь посмотрите на меня, — говорит Светлана. — За это время я думала, что с ума сойду. Да я готова была и повеситься, и отравиться, и все что угодно. Никому из властей до нас дела нет. Спасибо хоть семье, мужу, детям. Они спасли.

«А куда их повезли, кто его знает» 

Владимир родился в Судже, но когда вырос, переехал в Мартыновку, село в шести километрах от города. Мать Владимира осталась в Судже. До оккупации мужчина занимался бизнесом в Суджанском районе — производил древесный уголь.

Отвечая на вопрос, как для него началась война, он вспоминает 2014 год. Уже тогда в Судже было много российских военных, а Владимир «понимал, к чему всё идет» — так что 24 февраля 2022 года не удивился.

Заход украинской армии на территорию Курской области тоже был для него, в отличие от российской армии, ожидаемым: знакомые в Сумской области Украины сообщали, что там скопилось много военной техники. За несколько дней до вторжения по окраинам Суджи стало чаще прилетать. Владимир тогда счел это плохим знаком — посчитал, что это украинцы пристреливаются. Тогда он взял отпуск, «чтобы если что-то начнется, быть с семьей».

6 августа, вспоминает мужчина, ночью было особенно громко. Жена с детьми то и дело уходила прятаться в подвал, но Владимир храбрился и пережидал обстрелы в доме. К 10 утра со стороны Суджи стало грохотать еще сильнее, так что семья решила временно покинуть дом — местные к тому времени уже привыкли выезжать в Курск на несколько часов во время сильных обстрелов.

По камерам во дворе Владимир увидел, что где-то совсем поблизости случился прилет, поднимался огромный столб дыма. Семья поняла, что начинается что-то совсем уж серьезное и нужно не просто отъехать на пару часов, а ночевать в Курске у подруги.

Владимир с женой стали собирать вещи, но не думали, что уедут надолго.

— Слышны были уже обстрелы конкретные, прям плотные. Вертолеты и самолеты летают, прямо над нами завис дрон. Ну, жена увидела, быстренько спрятались в подвал. Либо дрон нас не заметил, либо повезло нам, но выбрались. На сборы было полчаса максимум, — вспоминает Владимир.

В Судже у Владимира осталась мама: он уговаривал ее уехать, она отказывалась. Потом связь стала пропадать, но когда удавалось дозваниваться, мама всё так же стояла на своем: она никуда не поедет. А потом связь полностью пропала. Дороги в Суджу перекрыли военные.

Думал, я каждый поворот знаю, смогу проехать полями или как-то иначе. Доезжал до Козырёвки, село такое перед Суджей есть. От Суджи по прямой ну, километров 15. Там военные стояли, они дальше не пускали, но я всё равно пытался, — вспоминает Владимир свои безуспешные попытки спасти мать. Именно тогда, по количеству проезжающей мимо военной техники, он понял, насколько всё серьезно.

С тех пор о судьбе матери Владимир ничего не знает, но до сих пор надеется, что она где-то в Сумах, вместе с другими суджанами, которых украинские волонтеры вывезли туда после прилета по суджанскому интернату, где укрывались многие жители. Хотя подтверждений тому, что мама в Сумах, нет. Как нет и подтверждений, что она погибла. Тела погибших суджан после деоккупации были собраны и доставлены в Курск. Многие уже невозможно было опознать визуально. Тогда Владимир сдавал ДНК для анализа, но совпадений не было.

С момента деоккупации он ищет людей, которые были эвакуированы в Сумы украинцами, а потом обменяны. Он спрашивает у них, видели ли они его маму, показывает фотографии.

— Я общался с людьми, мужчинами, которых поменяли. Они нигде ни по каким спискам не проходили. Их меняли неофициально, тихо. И таких людей много. Я спросил: не видели? Ну и фотографию матери показал. Они говорят: «Нет, мы были там, где только мужчины. То есть, нас разделяли сразу, мы не видели женщин». А то, что женщин тоже много пропадало, это да. А куда их повезли, кто его знает, — говорит Владимир.

Еще в первый год своих поисков он ходил в Курское УМВД, пытался помочь следствию в поисках матери: он восстановил ее сим-карту, выяснил, что в последний раз та была в сети 10 августа 2024 года. Хотел попросить полицейских выяснить ее точную геолокацию в этот момент — вдруг мама к знакомым пошла прятаться? В УМВД ему шаблонно отвечали, что проверка по факту исчезновения его матери проводится. Никаких других деталей нет.

В очереди в УМВД следом за Владимиром стояла другая суджанка: у нее точно так же пропал родственник. И точно так же сотрудники УМВД не проявляли никакого энтузиазма насчет его поисков.

Еще в начале оккупации жене Владимира стал писать неизвестный контакт. Он представился волонтером, который помогает искать людей. Спрашивал мамин адрес, спрашивал, где она могла находиться, просил прислать фотографии и даже обещал попробовать заехать вместе с военными или хотя бы поднять дрон. Но всё это оказалось лишь обещаниями.

Когда Владимир увидел эту переписку, его сразу смутил знакомый номер. И действительно: под видом волонтера его жене писал глава администрации Суджанского района Александр Богачев. Через несколько месяцев общения (жена не признавалась в переписке, что уже выяснила личность собеседника) Богачев стал игнорировать сообщения. Владимир думает, что таким образом власти «создавали видимость деятельности».

— Власти врут. В Судже не было ни оповещений, ни эвакуаций. Никаких. Я с одной женщиной общался, она говорит: «Я зашла во двор администрации Суджи, а там чиновники собираются. И нас забрали, нас шестерых увезли на инкассаторском автомобиле. Вот это вся официальная эвакуация. Это мы уехали с главой администрации, с Богачевым. То есть попутно», — пересказывает Владимир.

Сейчас суджанин с семьей живет в Подмосковье, его туда позвали друзья. Сначала он арендовал жилье, а позже получил сертификат и купил квартиру в регионе. Иногда он ходит в приемную президента, чтобы попытаться донести до первого лица информацию о проблемах суджан: кому-то не положены сертификаты, кто-то не может получить помощь, а другие, как и сам Владимир, до сих пор ищут пропавших без вести родственников. Результатов у этих обращений нет.

Но, признается Владимир, даже в менее глобальных, чем поиск мамы, проблемах ему также никто не помогает. В Судже у него оставалось много рабочего оборудования. Компенсацию за него, конечно, никто выдавать не стал. Оборудование не стояло официально на учете в ИП Владимира, да даже если бы стояло — это не было бы гарантией компенсации. Бизнесмен знает случаи, когда его коллегам, у которых всё было правильно оформлено, всё равно не выплачивали деньги за разбитую технику.

— У меня было пятнадцать печей, каждая печь где-то четыреста тысяч.

Вот и считайте. Плюс у меня трактор один был, грузовой автомобиль, два легковых. Ну, и оборудование мелкое такое: генераторы, помпы, — рассказывает Владимир. — Мы надеялись, что нам компенсируют хотя бы транспорт. Но когда я пошел подать заявление на розыск автомобиля, мне тут, в Подмосковье, дознаватель сказал: «Да, не обольщайтесь, это практика известная. Заявление примем, и так машина и будет висеть в розыске, ничего не получите». Ну и он прав был.

Дом в Мартыновке у Владимира полностью разрушен. Даже фундамента нет.

— Спецназ «Ахмат», когда вошел в Мартыновку, очень часто скидывал в телеграме видео своей работы. И как раз на видео было видно, как в соседский дом летит ударный дрон. А моего дома уже не было, — вспоминает Владимир.

У семьи суджанина было два жилья: общий с женой дом, оформленный долями, и отдельный дом жены. За последний компенсацию семья не получит.

По договору, в съемной квартире жили три человека: сам Владимир, его жена и дочка, но степень родства никто не прописывал, только имена. И через полгода в администрации отказались продлевать выплаты, потому что «не указано, кто проживает». Чтобы доказать родство, нужно было ехать из Подмосковья в Курск. Владимир посчитал, что компенсация того не стоит.

На примере знакомых он уже знал, что если пришел один отказ в выплатах, то, скорее всего, придет и следующий.

— Я с людьми общаюсь, и некоторым отказывали по три раза, сначала по одной причине, потом по другой, а потом еще веселей — отказали потому, что, типа, нечитабельная печать. Хотя до этого была читабельная, — рассказывает Владимир.

Именно на покрытие аренды Владимир тратил ежемесячные 65 тысяч рублей, которые выдавали суджанам до января 2026 года. Оставшиеся после оплаты жилья деньги семья тратила на кредиты, немного откладывала, а остальное уходило на мебель и бытовую технику в купленную по сертификату квартиру. В этой квартире не было совсем ничего, приходилось всё покупать.

Дело в том, что порядок погашения сертификата предполагает, что площадь нового жилья должна составлять не менее 80% от площади старого. Для многих суджан это стало проблемой: квартиры нужного размера на сумму сертификата зачастую шли с черновой отделкой. Приходилось искать деньги на ремонт, покупку мебели и техники.

— Например, друг мой получил сертификат на 17 миллионов. Сумма хорошая, да? Но ему надо купить 120 квадратных метров. Он говорит: «Я рад купить 70–80, но качественные». А ему нельзя. И всё, ему придется покупать 120 квадратных метров какого-то убитого жилья, — рассказывает Владимир.

«Нам куряне завидуют. Говорят: типа, вот вы жили в деревнях, а теперь вы живете в Курске. Но я знаю людей из деревень наших: они жили лучше, чем в Курске. У нас Суджанский район был очень успешный», — продолжает мужчина. При этом, говорит он, в Подмосковье ситуация другая. Тут люди не завидуют, зато считают возможным смеяться и шутить по поводу оккупации приграничья. Зато когда по Подмосковью начались прилеты, к Владимиру стали обращаться знакомые и соседи.

— Местные, которые знают, что я из Суджи, они уже начали задавать вопросы: у вас, типа, так же? Я отвечал, что у нас поинтенсивнее было, а у вас тут единичный случай. Спрашивают, что делать? Я говорю: да ничего. Объявлена тревога, идите прячьтесь — и всё. Люди начинают как-то протрезвляться, когда это видят своими глазами, — говорит Владимир и еще долго размышляет о том, что у него много друзей ушли добровольцами на «СВО», вот теперь, может, и из других регионов увеличится количество контрактников. А еще, считает он, для победы России нужно объявить всеобщую мобилизацию.

«Голые стены»

Анна (имя изменено) родом из Глушково, это посёлок в 10 километрах от границы с Украиной и в сорока от самой Суджи.

— Обстрелы были, все-таки боевые действия проходили достаточно близко, но в целом постепенно все пообвыклись. Тяжело было разве что селам возле границы, поскольку там обстрелы были регулярными, — говорит Анна.

Она вспоминает, как занималась огородом, как жила в большом доме, как ее муж ездил на заработки, с которых они жили. И грустно подытоживает: «В целом всё было нормально, сейчас вообще кажется — идеально. Теперь этого нет. И, боюсь, никогда больше не будет».

Слухи о возможном вторжении ВСУ ходили за несколько месяцев до оккупации, но мало кто воспринимал их всерьез. Власти успокаивали жителей, что всё в порядке и под контролем.

— Где-то в июле даже вывели каких-то солдат с границы наших, оставили там срочников одних да погранцов, которые и погибли первыми, — вспоминает Анна.

А на территорию Курской области зашли ВСУ.

— Вообще первые дни говорили: мол, да там парочка хохлов пьяных зашла, бояться нечего, сейчас всё будет хорошо. Понятно, что брехня это всё была. Паника несусветная поднялась, даже несмотря на то, что мы чуть подальше от границы. Со временем стало ясно, что никакие там не пьяные хохлы, а настоящая армия прет. Потом разбомбили мост, люди через реку переправлялись, лодки искали. Мне повезло, успела к родным уехать до этого, — рассказывает она.

Власти говорили, что эвакуация займет всего несколько дней, и совсем скоро уже можно будет возвращаться домой.

— Но не тут-то было. Из-за таких сообщений от представителей власти люди оставили дома много вещей, которые впоследствии были разграблены. Мне удалось забрать всякие базовые вещи — сбережения, документы, одежды немного, причем только летней, зимнюю пришлось уже потом покупать, ведь изначально ехали на «несколько дней». Самое ценное задним умом понимаю — детские фотографии, фотографии родителей, даже прабабушки… 

Глушково не попало под оккупацию, но это не помешало госСМИ писать об освобождении поселка от ВСУ и о мародерстве со стороны украинских солдат. Анна говорит, что мародерство в Глушково действительно происходило повально. Но украинцев в Глушково не было.

Первое время после отъезда семья жила у родственников далеко от границы. Анна вспоминает, что тогда ей и другим беженцам много помогали с вещами, причем зачастую одежду и еду отдавали обычные люди. Со временем поддержки стало меньше. Потом и выплаты в 65 тысяч рублей отменили. Уже тогда у ее мужа возникли проблемы на работе, денег совсем не хватало — работодатель предлагал мужу подписать контакт с Минобороны и уйти на войну, чтобы закрыть все долги. Жена не дала ему этого сделать: «Не хватало нам еще одной беды». Сейчас, рассказывает Анна, официальную гуманитарку и вовсе выдают только раз в месяц, но она уже за ней не ходит — пусть берут те, кому нужнее.

— У меня был случай, когда я подслушала разговор каких-то двух барышень уже после освобождения Суджи. Они обсуждали, мол, понаехали из сел своих, работы мало стало, в городе грязно стало. Я не выдержала, говорю им: «Да вы вообще, что ли?» А они мне — так а что вы сюда приехали все, едьте в свои села, дома восстанавливайте, — рассказывает Анна.

Она говорит, что телевидение периодически находит суджан-бюджетников и снимает постановочные сюжеты, в которых эти люди рассказывают, как у них всё прекрасно. Женщина считает, что именно из-за таких сюжетов и зарождается зависть к вынужденным переселенцам.

— В нашем чате рассказывали сразу несколько историй, как люди с городскими гавкались в транспорте, в магазине — те тоже уверены, что мы «нахлебники» и пользуемся положением жертвы, чтобы жировать за народные деньги, — говорит Анна.

Между тем Глушково до сих пор регулярно попадает под обстрелы, а в уцелевших домах живут военные. «Даже тех, кто решается вернуться, выгоняют со словами “вам все компенсировали, езжайте стройте новую жизнь, теперь это наше”. Знаю даже, что одного мужчину с оружием из собственного дома прогнали», — рассказывает Анна. В ее доме также жили российские солдаты и вынесли оттуда всё, что только могли, оставили «голые стены». А после дом разрушило при обстреле — и компенсации за это Анна до сих пор не получила.

— Для этого должна приехать специальная комиссия, которая обследует дом и подтвердит, что он уничтожен. Наши фото и видео, конечно же, не подходят для оценки. А комиссия к нам в принципе не едет, потому что территория «опасная» и Минобороны им запрещает. Да даже если проедут и оценят — всё равно могут признать дом пригодным к восстановлению. И всё, сиди жди освобождения, никаких компенсаций не положено, — говорит Анна. — Мы сейчас, как бомжи какие-то, везде тыкаемся, мыкаемся и только можем быть в роли просящих — ну пожалуйста, ну помогите… Это унизительно.

Теперь она регулярно участвует в митингах и пытается хоть как-то добиться справедливости. «Сложно сказать, как пришла идея выходить на улицу, но это скорее реакция на полное бездействие властей и нежелание идти с нами на контакт», — рассуждает Анна.

Она также вспоминает, что только один раз к протестующим вышел губернатор Хинштейн. 

После этого власти создали рабочую группу, которая якобы должна представлять суджан. Но, говорит Анна, эти люди никак протестующих не представляют, а «по факту тихо сливают и кивают на все решения властей». Записаться на прием к губернатору у Анны не получается, а встречаться с Викторией Пеньковой, советницей Хинштейна, кажется бесполезным: «Она просто тянет время и обещает, что все будет хорошо, да советует на отдых съездить, развеяться». У Виктории Пеньковой среди суджан уже сформировался свой антирейтинг, особенно после того, как она на одной из встреч сказала, что жители должны были сами защищать свои дома, а не эвакуироваться.

— Людей, которые выходят на митинги, запугивают, активистов гоняют полиция и прокуратура, приносят предостережения. Сосед писал, что когда он хотел выйти в марте, там на месте уже полиция была. И к нему подошли, начали проверять документы, как увидели, что он с приграничья, посоветовали убраться. Дочь его начала снимать это на видео, так они в грубой форме потребовали удалить его. А так как его уже задерживали ранее, то он решил не рисковать, ушел оттуда. Сейчас в целом людей, которые в чатах хоть что-то про встречу пишут, сразу же выслеживают и прибегают «в гости», вручают предостережения, угрожают уголовным преследованием, — рассказывает Анна.

По ее словам, люди сейчас очень недовольны властью: «Подобные [акции] — это едва ли не шаг отчаяния, который показывает, до чего доводит бездействие и намеренное игнорирование [жителей]. Люди злые, очень разочарованные».

Виктория Литвин