«Сами лидеры не знают, сколько у них бойцов»

Противостояние талибов и ИГИЛ

— Кто на сегодняшний день основной противник «Талибана»?

Смотря о каких противниках мы говорим — о вооруженных группировках или об оппозиции в целом. Потому что, конечно, оппозиция гораздо шире, чем просто вооруженное сопротивление. Если речь именно о вооруженных группировках, то крупнейшей из них по-прежнему остается «Исламское государство».

— В чем преимущество ИГ-Хорасан перед другими вооруженными группировками, которые противостоят талибам?

У них несколько тысяч участников, хотя не все из них непосредственно воюют. По сравнению с другими группировками у них гораздо более развитая организационная структура, в том числе довольно сложная финансовая сеть. В самом Афганистане и Пакистане они зарабатывают немного, поэтому зависят от финансирования извне, по крайней мере частично — со стороны [центрального] руководства «Исламского государства».

Направлять эти денежные потоки в Афганистан непросто, потому что талибы пытаются их отслеживать. ИГ использует неформальную систему денежных переводов «хавала», но талибы сами прекрасно знают, как она работает, и проводят выборочные проверки. ИГ начинает осваивать криптовалюты, хотя обменять их на наличные тоже довольно рискованно. Также они часто прибегают к небольшим переводам, которые можно замаскировать под обычные денежные переводы от родственников из-за границы, но чтобы получить значительную сумму, их нужно сделать много — и это тоже может быть подозрительным.

Кроме того, ИГ развернуло в Афганистане довольно масштабную пропагандистскую деятельность. Они используют материалы, которые производит центральная организация «Исламского государства», адаптируют их и переводят на местные языки. При этом структура у них достаточно централизованная, поэтому, когда ключевых людей задерживают или убивают, активность группировки обычно на какое-то время снижается. Сейчас, похоже, они снова восстанавливаются.

Пока дроны используются только для разведки, но, насколько мы понимаем, они пытаются научиться применять их и в боевых действиях. Это требует ресурсов и налаженной логистики. Но, судя по всему, они уже готовят для этого людей.

Поэтому важно смотреть не только на то, сколько у группировки автоматов Калашникова, но и на то, насколько хорошо она организована и насколько сложна ее структура. В целом ИГ-Хорасан — самая крупная и наиболее развитая в организационном отношении из этих группировок, противостоящих талибам.

— Возможно, для кого-то из читателей и ИГ, и «Талибан» — одинаковые террористы. Напомните, почему они враждуют между собой?

Тут можно провести аналогию с политическими идеологиями в Европе. Коммунисты и социалисты иногда были союзниками, а иногда — врагами. Даже в одной стране можно найти несколько совершенно разных течений национализма. То же самое и с политическим исламом. Это очень широкое понятие, и люди, которых к нему относят, вовсе не обязательно считают себя частью одного движения.

Талибы, по крайней мере первое поколение, были в основном традиционалистами, в каком-то смысле даже сторонниками монархии. Они пытались восстановить некоторые элементы системы управления, которая существовала при короле. Но есть и новое поколение талибов, на которое повлияли Пакистан и деобандийское течение ислама. У них заметны некоторые салафитские черты. На других повлияли «Братья-мусульмане» или глобальный джихадизм. Так что и внутри самого «Талибана» довольно много разногласий, причем не только личных, но и по поводу того, как следует управлять государством.

А вот «Исламское государство» — это, по сути, радикальная салафитская организация. В Афганистане салафизм начал распространяться в 1970-х годах, особенно на востоке страны, благодаря проповедникам из Пакистана. Один из источников конфликта с талибами — это прозелитизм, то есть попытки обратить последователей других религиозных течений в свою веру. Салафиты активно пытаются обратить мусульман-ханафитов в салафизм. Сами они утверждают, что это вовсе не обращение в другую веру, но многие ханафитские богословы, в том числе талибы, с этим не согласны.

Но главное различие — в отношении к концепции государства и халифата. Талибы воспринимают себя как национальное государство, эмират, подобный Катару или ОАЭ. У них нет стремления восстановить всемирный халифат. А «Исламское государство» считает, что халифат по-прежнему существует, пусть территориально он и был уничтожен. С их точки зрения, халиф никуда не делся, и все обязаны ему подчиняться.

Талибы никогда не признают эти притязания, а «Исламское государство» никогда от них не откажется, потому что это один из основополагающих принципов его идеологии. И здесь никакой компромисс невозможен.

Вооруженная оппозиция

— А что насчет других вооруженных группировок, которые противостоят талибам? Насколько сильны Фронт национального сопротивления (ФНСА) и Фронт свободы Афганистана (ФСА)?

Фронт национального сопротивления уже довольно давно переживает глубокий кризис. Он постоянно раскалывается, многие командиры покидают организацию. Например, Кайюм Хан Маланг, один из главных участников сопротивления в Бадахшане, на северо-востоке Афганистана, — бывший командир ФНСА, который откололся от этой организации и основал свою.

К руководству ФНСА много претензий, потому что несколько человек, по сути, распоряжаются всеми ресурсами и направляют их в Панджшер. Командиры из разных регионов этим очень недовольны. Сложно сказать, сколько у Фронта сейчас бойцов, но, судя по всему, это далеко не самая активная группировка.

ФСА, кажется, действует активнее. Это небольшая организация, состоящая из бывших военных и сотрудников силовых структур прежнего режима, в том числе спецназовцев. Поэтому они хорошо подготовлены. Сейчас ходят упорные слухи, что они получают поддержку от Пакистана. Это могло бы им помочь, но среди бывших афганских военных такой союз вряд ли пользовался бы популярностью — многие из них очень не любят Пакистан. Наверное, поэтому они и не хотят афишировать эти связи.

В Бадахшане ФСА участвовал в боях, но речь идет о десятках бойцов, даже не о сотнях. Они могут эффективно устраивать засады и проводить небольшие операции, но захватить даже небольшой город силами 20–30 человек очень сложно. К тому же непонятно, насколько их поддерживает местное население и могут ли они привлекать новых бойцов.

У ФНСА по-прежнему есть определенная поддержка в Панджшере, хотя многие жители покинули долину, а другие боятся репрессий со стороны талибов. Они также действуют в некоторых соседних районах, но им не хватает оружия и боеприпасов. Активность там остается очень низкой.

При этом оценить их силы очень трудно. Думаю, даже сами лидеры не знают точно, сколько у них бойцов, потому что они разбросаны по разным районам страны.

— Какие политические взгляды у этих группировок? За что они вообще выступают?

ФСА — это, по сути, остатки вооруженных сил прежнего режима. У них нет какой-то четкой идеологии, но в целом их можно назвать националистами и сторонниками светского государства. Они почти не занимаются пропагандой, не выпускают никаких политических материалов. Это очень простая организация, без какой-то сложной структуры.

ФНСА исторически связан с афганским ответвлением «Братьев-мусульман» — «Исламским обществом Афганистана», но за прошедшие годы эта идеологическая основа сильно размылась. За 20 лет американского присутствия в Афганистане представители «общества» стали очень тесно связаны с государственной властью. Более того, в первом правительстве после [американского вторжения] 2001 года его представители фактически доминировали, контролировали армию, полицию и спецслужбы. Даже в 2021 году многие из них по-прежнему занимали посты в государственных структурах, особенно в вооруженных силах.

Постепенно «общество» во многом утратило свою первоначальную исламистскую направленность и превратилось скорее в партию, основанную на системе личных связей и распределении ресурсов, с довольно выраженным таджикским этнонационализмом. Конечно, там оставалось крыло интеллектуалов, религиозных деятелей и активистов, которые продолжали придерживаться первоначальной идеологии. Но, честно говоря, я не знаю, где эти люди сейчас.

ФНСА в основном состоит из бывших сотрудников силовых структур и участников местных вооруженных формирований, которые исторически были у «общества» в Панджшере.

Так вот, эти солдаты — не обязательно люди с какими-то твердыми идеологическими убеждениями. Я сомневаюсь, что многие из них вообще видят большую разницу между различными течениями политического ислама.

Сейчас ФНСА пытается привлечь финансирование на Западе, особенно во Франции и США, представляя себя демократической организацией. Но я не совсем уверен, насколько за этими заявлениями стоит что-то реальное.

— Ахмад Масуд — один из самых известных представителей афганского сопротивления за рубежом. А насколько велика его поддержка внутри Афганистана?

Мне кажется, за рубежом его знают гораздо лучше, чем в самом Афганистане. Конечно, его отец был очень известен, но за пределами Панджшера, где он родился и до сих пор считается местным героем, многие его на самом деле ненавидят. Особенно пуштуны. И в этом главная проблема: если вы делаете Масуда символом своего движения, то тем самым практически лишаете себя возможности не то что привлечь пуштунов в свои ряды, но даже заключить с ними какой-либо союз.

Поэтому я не думаю, что популярность Масуда выходит далеко за пределы таджикской общины. Возможно, у него есть какая-то поддержка среди хазарейцев, но довольно ограниченная. Даже среди таджиков на северо-востоке страны большинство людей сейчас озабочены прежде всего собственным выживанием. Они не видят реальных перспектив успеха сопротивления и, наверное, не хотят еще одной войны. Есть молодые люди, которые, возможно, были бы готовы присоединиться к борьбе, но ресурсов для их мобилизации не хватает. Поэтому я не вижу особых перспектив того, что ФНСА сможет существенно усилиться.

— Может ли оппозиция рассчитывать на поддержку соседних стран?

С финансированием и ресурсами у них определенно большие проблемы, особенно в таких отдаленных районах, как Бадахшан. Раньше Таджикистан симпатизировал антиталибской оппозиции, но сейчас пытается договориться с талибами, главным образом по вопросам приграничной торговли. Насколько я понимаю, Таджикистан больше не позволяет ФНСА действовать на своей территории.

Россия признала власть талибов, так что она совершенно точно не станет поддерживать эти группировки. А вот Иран — более интересный вариант. Отношения между Тегераном и талибами, похоже, начинают охлаждаться. Отчасти потому, что Иран так и не признал Эмират, а талибы все активнее заигрывают с Саудовской Аравией и странами Персидского залива.

Если это отдаление от Ирана продолжится, Тегеран может пересмотреть свои отношения с ФНСА, с которым у него раньше были контакты. ФСА, вероятно, слишком тесно связан с американцами, чтобы представлять интерес для Ирана. Но пока я не видел никаких признаков того, что иранцы оказывают оппозиции поддержку.

Будущее Афганистана

— Насколько серьезны разногласия внутри самого «Талибана»?

Я думаю, разногласия довольно серьезные.

Напряженность возникла сразу после того, как талибы пришли к власти в 2021 году. Поначалу позиции эмира были очень слабыми. Он никогда не был военным лидером, поэтому у него не было серьезной поддержки среди военных, и он находился в довольно большой изоляции. Мы точно этого не знаем, но, судя по всему, он тяжело переболел коронавирусом и пережил несколько покушений. Возможно, из-за этого он стал несколько параноидально относиться к собственной безопасности. В конце концов, его предшественника убили американцы.

В конце 2021-го — начале 2022 года эмир все еще пытался укрепить свою власть — он довольно умело выстраивал союзы с высокопоставленными военными командирами «Талибана» с юга страны, которые изначально его не поддерживали. Ему удалось перетянуть некоторых на свою сторону, и это значительно укрепило его позиции в Министерстве обороны.

Он также создал собственное спецподразделение, по сути, личную гвардию. Она не очень многочисленная, но теперь ее бойцы есть в каждой провинции. Они выступают своего рода представителями эмира и следят за тем, чтобы его указы выполнялись.

Сейчас сложно представить, что кто-то сможет просто так отстранить его от власти. Был период, когда обсуждалась возможность его замены под предлогом того, что он не способен эффективно управлять страной, но, похоже, эти разговоры остались в прошлом. В Кабуле случались столкновения между разными вооруженными фракциями талибов, хотя до перестрелок дело так и не дошло. Конечно, это еще может произойти, но сейчас есть и признаки того, что они пытаются как-то договориться. Хотя я не думаю, что они особенно доверяют друг другу.

— В чем заключаются основные разногласия разных крыльев внутри «Талибана»?

У них разные взгляды на многие вещи, особенно на вопросы внешней политики. Эмир считает, что талибы должны прежде всего сосредоточиться на отношениях со странами внутри своего региона. Например, он пытался наладить отношения с Пакистаном и Ираном. Но некоторые его соратники считают, что нужно искать партнеров и дальше, потому что среди соседей есть страны, которые, возможно, так и останутся врагами Афганистана, в том числе Пакистан.

Есть и более фундаментальный спор о том, как вообще управлять страной. Эмир считает, что сначала нужно укрепить власть, а уже потом, возможно, немного открыться миру. Другие говорят, что чрезмерная концентрация власти душит экономику и общество. Государству нужны доходы, нужно развивать экономику, а для этого необходим другой подход.

Критики эмира говорят, что его политика вынуждает образованных людей — врачей и других специалистов — покидать страну. А заменить их чрезвычайно сложно. Кроме того, в странах Персидского залива есть немало афганских бизнесменов, которые потенциально могли бы инвестировать в Афганистан. Но для этого нужно создать нормальные условия.

У этих бизнесменов, например, есть дочери, и они хотят, чтобы их дочери ходили в школу. Если вы закроете школы, они просто не приедут. Поэтому нынешние условия совершенно не способствуют экономическому развитию.

— Могут ли иностранные инвестиции смягчить экономические проблемы Афганистана без проведения политических реформ?

Сейчас, мне кажется, все они понимают одну вещь: без доходов государство долго не протянет. Талибы надеялись, что Китай начнет массово инвестировать в добычу полезных ископаемых, и это принесет какие-то доходы, причем без необходимости проводить политические реформы.

Но конфликт с Пакистаном пока поставил на этих планах крест. Китай вряд ли станет инвестировать в Афганистан, пока тот фактически находится в состоянии войны с соседней страной. А это может продолжаться бесконечно. Я думаю, Пакистан рассчитывает в том числе и на это, на недопуск китайских инвестиций в афганскую экономику.

— И все же — может ли нынешняя система просуществовать еще много лет?

Вопрос в том, продолжат ли талибы укреплять свою власть и сохранять жесткий контроль над обществом или все-таки решатся немного открыться, чтобы дать экономике развиваться. И к чему могут привести оба этих подхода.

Есть примеры и того, и другого. Посмотрите на Эритрею, где укрепление власти продолжается спустя столько лет после окончания войны. Я думаю, в какой-то момент лидер может просто бояться начинать какие-либо послабления. Потому что если ты так долго закручивал гайки, то начинаешь опасаться: стоит тебе чуть ослабить хватку, противники тут же попытаются от тебя избавиться.

Возможен и другой вариант. Допустим, Пакистан по какой-то причине решит отступить. Китай начнет инвестировать в Афганистан, и тогда он сможет превратиться во что-то вроде Северной Кореи. То есть никаких политических реформ, но при этом экономика будет развиваться за счет иностранных инвестиций и внешних ресурсов.

Северокорейцы, похоже, довольно разумно распоряжаются своими деньгами. В том смысле, что они хотя бы остаются в экономике. Они уж точно не вывели все деньги в Дубай или Швейцарию. В Афганистане может произойти нечто подобное. Эмир в итоге получит свою собственную исламскую Северную Корею в горах. И каким-то образом эта система сможет существовать.