«Насилие — это инструмент, с помощью которого управляли государством»

— Закон 1991 года о реабилитации жертв политрепрессий помог жителям больше морально или материально тоже? 

— Хороший вопрос. Мне сложно это оценить. К этому закону можно подходить с разных сторон. Существует теория правосудия переходного периода, которая стала развиваться в начале 2000-х. Анализируя переходы от тоталитаризма к демократии в разных странах, ученые сформулировали четыре механизма, которые помогают построить демократическую страну. Они очень простые. В первую очередь, необходимо установить истину о том, что произошло. Второй механизм: установить виновных в преступлениях. Третий: возместить вред жертвам, как материальный, так и моральный. И четвертый: принять меры, гарантирующие неповторение преступлений.

Российский закон о реабилитации предусмотрел только возмещение вреда жертвам. В этой связи он произвел колоссальное воздействие на ситуацию. Это единственный правовой документ, принятый в России, в котором говорится: то, что творилось в Советском Союзе, — это государственный террор. Но никаких других направлений в этом законе нет. Например, по расследованию фактов преступлений, ни тем более по обеспечению ответственности палачам. Гарантий неповторения тоже не сформулировано.

Начиная с середины 1950-х годов до настоящего времени реабилитировано четыре миллиона жертв репрессий. 

— Но в законе есть пункт насчет того, что работники «троек» НКВД и МВД должны быть привлечены к ответственности. 

— Это было зафиксировано в законе, но ни одного процесса над членами «троек» не произошло. Хотя в то время еще были живы люди, которые участвовали в них. В начале 90-х были возбуждены несколько десятков уголовных дел, когда находили места массовых расстрелов. Энтузиасты обнаруживали скелеты с дырками в головах и обращались в прокуратуру, так как было видно, что это расстрелянные. Известно о 15–20 таких делах, но потом они все были закрыты и не привели к осуждению людей.

— А почему авторы закона не предусмотрели пункты про ответственность и неповторение преступлений? Не задумывались об этом? 

— Многие задумывались, но закон готовился в конце 80-х, когда еще существовал Советский Союз. Первые попытки вынести его на обсуждение были в 1990 году, когда существовал Верховный Совет, в котором большинство было у коммунистов. И тогда этот закон не прошел, не состоялось обсуждение.

Это очень компромиссный закон. Закон о реабилитации с точки зрения советской власти. Даже при позднем Горбачеве официальная позиция была такая: что-то произошло, какой-то непонятный террор, в результате чего появились жертвы. Мы выражаем жертвам сочувствие и возвращаем им юридическую реабилитацию. Говорим о том, что они невиновны, и даем мизерную компенсацию, не больше 10 тысяч рублей за отсидку в лагерях. И с тех пор сумма не индексировалась. Это советский закон, не закон новой России, которая порвала с советским прошлым и оценивает его как преступный режим. Это закон, который продолжает легитимизацию советской власти и говорит: «Да, что-то пошло не так, извиняемся за это». И извинений-то особо не было.

Именно поэтому сегодня не подлежат реабилитации все, кто поднимал вооруженную руку на советскую власть: участники крестьянских восстаний, гражданской войны, партизаны Западной Украины и стран Балтии. А если мы признаем все-таки, что была тоталитарная власть и диктатура, и власть сама развязала против народа войну, проводила коллективизацию, голодомор… Огромное количество восстаний было в 1930-е годы. Есть уголовное дело, где дети просят реабилитировать отца, участвовавшего в крестьянском восстании. Он отсидел в лагерях и сейчас считается преступником. А с точки зрения нормальной логики, он — жертва репрессий и боролся с диктатурой. Человек, боровшийся с нацизмом во времена Гитлера, преступником сейчас в Германии не считался бы.

Советская власть не ставила себе задачу перейти к демократии, установить истину, гарантию неповторения и назвать руководителей страны преступниками. Они осуждали внесудебные расправы, но трактовали это как случайные жертвы. Мы как «Мемориал» постоянно говорим об обратном, что это суть советской власти. 

В 1990 году закон не прошел, потому что даже такого [скромного] извинения не хотело большинство коммунистов. После путча в 1991 году они испугались, и закон был принят. Но вот уже после 1993 года вряд ли бы он снова имел шанс пройти.

— Сейчас пересматривают дела «изменников родины» и коллаборантов. Почему у них хотят отобрать реабилитацию? 

— Это позиция современной России после 2022 года. России, которая инициировала войну и позиционирует себя как продолжателя борьбы с фашизмом. Она повторяет этот тезис, притаскивает старые все дела. Несколько лет назад было дано поручение Генпрокуратуре проверить, не попались ли в дела реабилитированных граждан те, кто служил фашистам. Вполне, может быть, попались единицы.

В базе «Мемориала» 3,5 миллиона человек, прошедших реабилитацию. Из них, может, 20–30 человек, кто сотрудничал с немецкими войсками. Они попадали в лагерные списки, трудно было их проверить, и они случайно попали под реабилитацию. Власти нашли, я видел где-то цифру, 4000 человек, у которых прокуратура отменила реабилитацию, — это десятая доля процента. На этом они делают пиар, что борются с фашистами. Это уже не про закон о реабилитации, а про неправомерное использование и передергивание процедуры реабилитации современными властями.

— Многим ли жертвам ГУЛАГа удалось вернуть жилье и материальные ценности? 

— Это отдельная и большая проблема. Была такая кампания «Дети ГУЛАГа». Закон зафиксировал право репрессированных вернуться в места, откуда их забрали, и получить там жилье. Самих репрессированных к нашему времени фактически не осталось, а вот их детям, которые родились в ссылках, это право перешло. Но никакого механизма для этого не было создано. Обязанность предоставить им жилье перешла на уровень регионов, а регионы взяли и приписали этих людей ко всем очередникам — многодетным, ветеранам. Это огромнейшие очереди на получение льготного жилья.

В 2017 году в Конституционном суде было выиграно дело о том, что дети ГУЛАГа могут получить жилье. Регионы этому сопротивлялись, но не все. В Москве, допустим, сама прокуратура поддержала несколько дел. Сейчас можно говорить о нескольких десятках успешных дел. 

— В 2015 году Россия приняла концепцию политики по увековечению памяти жертв политических репрессий. Вы работали над этой концепцией? 

— Да, я был членом Совета по правам человека при президенте. Вся история началась в 2011 году, когда «Мемориал» подал президенту Медведеву эту концепцию по десталинизации из 12 направлений, чтобы избавить Россию от коммунизма. Она включала правовую оценку преступлений режима, открытие архивов, поддержку репрессированных, исправление недочетов в законе о реабилитации. Президент программу одобрил, но прошел такой длительный процесс согласования с госорганами, которые всё это отбили. Разрешили три пункта оставить. Поставили памятник жертвам советских репрессий в Москве — «Стену скорби». Внесены небольшие изменения в законы о реабилитации, чтобы урегулировать действие НКО, и в закон о похоронном деле, чтобы местные власти занимались приведением в порядок кладбищ с жертвами террора. Самое такое политически важное — была принята концепция, где довольно четко всё сформулировано, но не дали денег, и она осталась «подвешена», а в 2024 году они ее еще и искромсали, убрали всё важное, заменили обтекаемыми формулировками.

Изначально там было более развернуто перечислено как раз то, что считается преступлениями советской власти. Намечены меры, которые могли бы изменить ситуацию, в том числе, по образованию школьников, реализации памяти о репрессиях в музейном деле: фильмы снимать, книги писать.

— А сейчас музеям можно проводить мероприятия на День памяти жертв политрепрессий? 

— Можно проводить выставки, акции на 30 октября, поминать официально. Но на это нет поддержки со стороны федеральной власти. Сейчас вектор поменялся, все это чувствуют, и это остается на усмотрение регионов. Региональные власти видят эту политику. Все независимые и государственные музеи закрываются или переориентируются. Музей ГУЛАГа, подчинявшийся правительству Москвы, закрыли. Насколько известно, Собянин был против, но ему выкрутили руки. Музей «Пермь-36» в Пермском крае тоже закрылся.

Такая политика видна, но прямого запрета этой темы нет. Сейчас продолжается литургия на Бутовском полигоне под Москвой. Он передан в ведение православной церкви, и там ведется работа по увековечиванию памяти жертв. Списки висят, проходят траурные молебны в какие-то даты.

— В этой концепции планировалось создать единую базу жертв репрессий. Какие-то списки хотели выложить? 

— «Мемориал» с этим проектом выступал очень давно. В законе о реабилитации написано, что есть возможность публиковать списки жертв. Сначала имена стали публиковать в газетах, потом издавали книги памяти. Потом был указ Ельцина об открытии архивов, указание ФСБ, чтобы вести такую работу. Почти в каждом регионе этим занимались энтузиасты и местные власти. В Коми, допустим, на уровне парламента была принята программа по увековечиванию памяти. В рамках этой работы запрашивали в архивах ФСБ списки расстрелянных, репрессированных, реабилитированных. Служба готовила их и передавала активистами. Сейчас известно о более чем 1000 томах с такими списками по всей России. Они продолжают выходить. В Петербурге, например, работает центр «Возвращенные имена».

В начале 2000-х «Мемориал» провел большую работу, чтобы отсканировать эти книги памяти и свести в единый список. Есть проблемы дублирования из-за того, что границы регионов перекраивались, а также есть пропуски, в том числе, из-за недостатка информации. Сейчас эта база закрыта, но, надеюсь, скоро опять откроется. Она висела онлайн, но из-за того, что «Мемориал» признали экстремистской организацией, пришлось ее немного переформатировать, чтобы людей не подставлять, которые остаются в России. Сейчас в базе более трех с половиной миллионов человек.

— А если возвращаться к пунктам, которые нужно выполнить, чтобы перейти к демократической власти, Владимир Путин до начала войны мог бы извиниться за репрессии и грехи предшественников? 

— Вполне мог. Это как раз то, что называется политико-правовой оценкой. Оценку преступлениям можно дать также через суд. То есть провести такой Нюрнбергский трибунал над КПСС. Назвать эти преступления, исследовать, представить факты, документы и осудить хотя бы не людей — их практически нет, — а все эти практики, вынести вердикт, что это был геноцид, преступление против человечности, военные преступления и так далее.

Либо вторая возможность — делать это указами президента или постановлениями Думы. Например, о жертвах Кронштадта, когда моряки подняли в 1921 году восстание, выступили против советской власти с оружием в руках. Они по этому закону о реабилитации не могли быть признаны жертвами, но имелся отдельный указ Ельцина, что с кронштадскими моряками поступили неправильно. Было постановление о переселенных народах, где Дума извинялась, что подверглись репрессиям целые народы.

Путин вполне мог инициировать серию таких заявлений либо от своего имени, либо через Думу. Вот в 2008 году было заявление Госдумы о голодоморе, что погибли 6–7 миллионов человек. В 2010 году Путин извинился за Катынь, что это Советский Союз ответственен за расстрел поляков, а не немцы. Российское государство признало, прокуратура провела расследование, хотя материалы засекречены.

С одной стороны, это такой паллиатив, лучше какими-то судебными процедурами сделать. Но, тем не менее, чтобы дать какую-то прививку обществу, чтобы не ставили памятники Сталину, вносили эти темы в учебные программы в школах. Такая оценка очень важна. По каким-то темам она была сделана, но не по всем.

Он мог это сделать, если бы захотел полностью отойти от Советского Союза, но ему это не надо, потому что он опирается как раз на достижения СССР, победу в войне и другие. Сейчас вновь возрождаются все эти практики советского времени. И тем самым он возвеличивает ту эпоху, а все эти преступления [по его логике] надо замалчивать. Поэтому сейчас идет полный откат, закрываются музеи. Еще продолжается возможность вспоминать жертв, увековечивать память, но оценку давать уже никто не собирается.